Изменить размер шрифта - +
 — Увы!.. Впрочем, он же не знал, сколько ей в действительности, так что присяжные его бы оправдали, я совершенно не сомневаюсь.

— А закон ваш все равно дурацкий, — буркнула Ми. — Вот если б насильственно — сама бы пристрелила козлину.

Амалия Фридриховна погрозила ей пальчиком; впрочем, опять же не слишком строго.

— Ах, да оставьте же! Не сбивайте его! — потребовала Евгеньева. — А вы, сударь, продолжайте, продолжайте!

Кляпов кивнул:

— Мерси… Короче говоря, такое безумство началось меж нами! Уж такое она позволяла и себе, и мне… Нет, я не в силах передать!.. (Вечно угрюмое лицо его преобразилось.) Где она уж выучилась подобным фокусам?!.. Верно, (я так теперь думаю) она представляла себя прекрасной нимфой, совокупляющейся с немолодым сатиром в момент вакханалии!

— Тогда скорее — вакханку, — подсказал профессор Финикуиди.

— Нет, нимфу! — настоял на своем Кляпов. — Ибо была подобно нимфе прекрасна! И, как та Клеопатра в рассказе покойного Васюкова-Ряжского, совершенно не ведала стыда! Она дозволяла делать с собой все, вы понимаете, все! Даже сама подсказывала, когда у меня не доставало фантазии!

Однажды, когда мы оба утомились, я захотел принести вина… Я вообще-то не пью, вы это знаете, господа, — но тут, после такого безумия!..

В доме вина не было, и я уже собрался было выскочить за ним в свою лавку, но она с такой страстью остановила меня! Ей хотелось еще, еще!

Он примолк. Лицо его снова приобрело угрюмое выражение.

— Лишь после я понял причину всего этого…

— Ага, а лавку небось тем временем грабили, — высказал догадку Шумский.

— Нет, там — иное… Но не перебивайте, однако…

И таких ночей было у нас, кажется, десять. Впрочем, не могу с точностью сказать — все они соединились у меня в памяти в одно непрерываемое наслаждение. И днями я тоже не мог ни о чем другом помыслить, кроме как об этих полных любострастия ночах. Ну а ночами — снова и снова… Ее нежная, совсем детская кожа, ее юная, упругая грудь, и — ее безумства, истинные наибезумства!

А в последнюю нашу ночь, в одну из самых безумных минут — вдруг стучат во входную дверь: «Полиция!»

— Как это называется по-протокольному, caught red-handed, — усмехнулся Семипалатников.

— Вовсе нет! Не знаете — так и не встревайте, пожалуйста! Они вовсе не затем пожаловали.

Велели нам одеваться и следовать за ними в мой магазин. Добавлю, по дороге моя нимфа пыталась убежать, но ее схватили весьма грубо. В общем, повели нас…

А уж в магазине — там уже сидели, связанные, три каких-то худосочных юноши…

Потом уже, в ходе следствия, выяснилось: ночью кто-то пожаловался на подземный скрежет, доносившийся из-под мостовой как раз возле моего заведения, — ну, полиция туда и нагрянула.

Оказывается, они из моего подвала уже вырыли подкоп и взяты были в тот самый момент, когда закладывали туда взрывчатку. А по этой трассе, как известно, часто проезжается государь император. В общем, вы всё понимаете…

Это, стало быть, она действовала по их заданию — всего лишь дабы я как-нибудь ночью не наведался в свой магазин, чтобы не помешал им сотворить злодеяние! Всего лишь для этого одного!

Понятно, взяли всех на цугундер, в том числе и меня.

Ну, меня-то вскорости отпустили и сообщили некоторые подробности. Была моя нимфа вовсе не девятнадцатилетней Прасковьей, а гимназисткой, не достигшей семнадцати лет. Дворянского, кстати, рода, а по имени — Вероника Аркадьевна… И где только эта юная дворяночка всему такому обучилась?!.

Быстрый переход