— Да, да, понимаю… И — где ж они?!

Глаза его зажглись алчным блеском, и я подумал: уж если лощеный столичный ротмистр Сипяго позарился на эти богатства, то чтó говорить о провинциальном ротмистре Бурмасове, наверняка ноющем в семье о нехватке своего жалования!

— Передам вам ровно через пять минут. А покуда — небольшой разговор… Поскольку мы совершенно наедине, позволю себе entre nous сказать. А стоит ли вам передавать все эти ценности по инстанциям? Ведь их стоимость — сто тысяч британских фунтов.

— Сто?!..

— Именно так. А ведь там, в Петербурге, разворуют все; не лучше ли их туда вовсе не отправлять?

— Это как?

— Весьма просто. Сообщите, что Дробышевскую вместе со всеми ее ценностями растерло сходом лавины.

— А если прознает кто?

— Кто? Лишь мы двое и знаем. А я, знаете ли, этого вашего Осипова еще с гимназии и не люблю (что, кстати было сущей правдой), так что уж я-то ничего ему не стану сообщать.

Чуть подумав, он сказал:

— Так она ж, Дробышевская, там, в лéднике, лежит, я сам видал.

— Ну, с этим мы как-нибудь справимся. Пойдемте…

Он нерешительно двинулся за мной.

Путь наш лежал через столовую, где все так и оставались сидеть, за исключением, разумеется, Шумского-Семипалатникова. Внезапно, не дойдя до двери, ротмистр остановился.

— Кого-то одного не хватает… — проговорил он.

— Все на месте, вам померещилось, ротмистр.

— Да нет же, я нарочно посчитал: было семь человек, а теперь… Раз, два… Вот: шесть! Точно помню — был еще тут… ну, такой… с усиками, как у германского кайзера…

Тут подал голос тот Шумский — тот который сперва Шумский, а теперь, кажись, Оболенский (уже можно было даже трезвому голову сломать!):

— Вот мы с тобой, Вася, глядишь, нынче вечерком еще конъяцкого с шампанейским вкусим — тебе, глядишь, еще где-нибудь и борода как у Льва Толстого привидится.

— Нет, Коля, хоть мы с тобой давеча и на брудершафт, но все же дай-ка я… Вот же, у меня список постояльцев, я вчера составил. Покойников вычеркнул, а вот живые… ну-ка…

Он стал делать перекличку. На фамилии Семипалатников дело застопорилось. После паузы Амалия Фридриховна сказала:

— Ах, да! Господин Семипалатников! Я его забыла вычеркнуть! Он же перед самым сходом лавины съехал от нас, помните, господа?

Все сразу дружно вспомнили и подтвердили.

— Ну, коли так… коли так… — пробормотал ротмистр. — Ба! А который тут господин Шумский?

Снова наступила минута молчания, затем Шумский, то есть Оболенский, то есть снова Шумский вскочил:

— Вася, да это ж я так записался! Уже после того, как подлинного господина инженера Шумского тем же ледником слизнуло…

— Что, Шумского — тоже?

— А ты думал! Ледник — это не шутка, брат. Вот я записался, а сам запамятовал. А мне, понимаешь, — никак под своей фамилией. — Он приблизился к ротмистру и что-то пошептал ему на ухо.

Тот понятливо кивнул:

— М-да, ежели такое дело… Понимаю…

— Да я верну, верну!

— Верни, брат: полковая казна — это тебе не фунт изюма. А карты — они до добра не доведут… Да, — заключил наконец ротмистр, — вроде бы все. — И обернулся ко мне: — Так чтó, пойдемте?

Я повел его на кухню, где Лизавета в этот момент, утирая подолом слезы то ли от лука, то ли от воспоминаний о несчастном Абдулле, занималась стряпней.