Её глаза сузились в щёлочки. Я чувствую, что сейчас последует что-то неприятное.

— Восемнадцать месяцев назад узбеки купили у «Интерфармы» большую партию пенициллина. Якобы произведённого в Австрии и приобретённого агентами «Интерфармы» на торгах в Вене. Беда в том, что это оказался не пенициллин. А стимулятор сердечной деятельности, довольно широкого спектра и сам по себе безобидный. То есть опасный для жизни только младенцев. Но, к несчастью, Узбекистан такая страна, где антибиотики — это первое, что назначают грудничкам. Так что на совести твоего приятеля, этого ценителя оргонона, сотня-другая узбекских детишек.

Она снова презрительно кривит губы. Я молчу.

Кристиан пытается спорить:

— Узбекистан! Естественно, никто из нас об этом не слышал.

Она отвечает холодным взглядом:

— Мы не будем сейчас обсуждать тот малоаппетитный факт, что норвежские газеты едва интересуются тем, что происходит за пределами страны, — за единственным исключением похождений Моники Левински. Но в данном случае речь идёт об участии в «Интерфарме» норвежского капитала, в связи с чем один из членов правления вынужден был давать публичные объяснения. Об этом писали все газеты, и, если не ошибаюсь, прошёл репортаж в «Новостях».

— Когда это было? — спрашиваю я.

— Недавно. Перед Новым годом.

После того, как я взял работу, думаю я.

— Очевидно, что Сигбьёрн не имел об этой истории ни малейшего представления, — спешит на выручку Катрине.

Я задерживаю дыхание.

— Я действительно ничего не знал. Но вопрос в другом — могу ли я теперь брать от него деньги? Это была трагическая оплошность?

— Оплошность или накладка из числа неминуемых, если главная твоя цель — быстро сделать большие наличные деньги. Он акционер, не знаешь?

— Понятия не имею.

— Мне кажется, надо забыть про этого заказчика, и всё, — вдруг заявляет Катрине.

— Что за чушь! — вскидывается Кристиан. — Урон уже нанесён и меньше не станет. А Сигбьёрн к лекарствам отношения не имеет, он просто строит этот, как его, аккумулятор оргонной энергии.

— Мы обойдёмся без этих денег, — настаивает Катрине. — Существуют этические нормы.

Как умеет хорошее настроение в секунду улетучиваться. Я сижу, вперившись взглядом в стол. Отпиваю глоток вина, но то же самое шато-ля-флёр-петрюс 1983 года теперь отдаёт нафталином — запах тяжёлый, как в больничном коридоре. Катрине ведь не видела дома, так? И рисунков моих не видела. И ей невдомёк, какой амбициозности мечты и надежды связаны у меня с домом Корсму. Вернее, с дворцом лекарственного афериста. Хорошо же, подруга, держись: мой ответ будет жесток и беспощаден.

— Не думаю, что именно тебе надо оперировать такими высокими категориями, как этические нормы, — говорю я сквозь зубы.

Катрине цепенеет:

— О чём ты говоришь?

— Об этике. До сих пор я не считал возможным упоминать об этом, но каким именно образом компании Hennes&Mauritz, ответственным работником которой ты являешься, удаётся держать цены ниже, чем всем остальным производителям готовой одежды? С какой целью ты мотаешься на Филиппины каждые два месяца? Что за интересы там у Н&М?

— Это совершенно несправедливо, — начинает Катрине.

— Детский труд, — холодно говорю я. — Я видел по телевидению репортаж об этом. Ловкие, проворные детские пальчики... на том и держится ваша мировая империя. Вместо топ-моделей в неглиже и купальниках под новогодней ёлочкой...

— Это просто клевета! — кричит Катрине.

— .