Мы опять обедаем у Тани с Кристианом.

— Ну, выпили, — говорю я.

В кои-то веки раз Кристиан описал вино как есть. Хотя я подозреваю, что это просто обострилось и утончилось моё восприятие. Я заметил в последние дни, что еда и питьё стали вкуснее, цвета насыщеннее, контуры чётче, а мысли и чувства яснее. Мне потрясающе работается, рисунки и эскизы сыплются из меня как из рога изобилия. Чего ещё? Я без оглядки отдался на волю этого цунами креативности, и пока оно не разбилось о скалы, мне неважно, что его породило.

Или кто.

Меня грызёт любопытство: насколько всё заметно Катрине? Подозревает ли она что-то? Непохоже, кстати. Во всяком случае, за обедом она ведёт себя в своей стандартной манере, разглядывает приборы, опасаясь в них запутаться, ловит каждое слово Кристиана, расспрашивает его об общих друзьях, мне неведомых, и обстоятельно пересказывает дурацкие истории, с ними приключавшиеся. Она позволила себе пару раз замечания типа «Что это с тобой, Сигбьёрн? Ты в прекрасном настроении!», но не больше, никаких неприятных вопросов. Бедняжка Катрине! В том, что совершается, нет её вины. Я надеюсь только, что разрыв, когда до него дойдёт, свершится елико возможно без боли и ожесточения.

Мы поглощаем спагетти под соусом из сливок и пьемонтских трюфелей, добытых лично Кристианом с таким, если судить по его рассказу, трудом, как если бы речь шла о кокаиновых делишках Туре Мельхейма, а не о покупке пищи. Таня, как всегда, не в духе.

Я рассказываю о Карле-Йоргене Йэвере и его оргононе, о том, как я намаялся, разыскивая чертежи, и для чего эта штуковина предназначена. Кристиан, как выясняется, толком не слыхивал о Вильгельме Райхе, но он отказывается верить, чтобы в наши дни кто-то всерьёз мог воодушевиться такой теорией. Небось он сам психиатр, говорит Кристиан. Имени я, понятно, не называл.

— Ошибаешься, — отвечаю я. — Насколько я знаю, он директор по маркетингу фармацевтической компании. Ездит на огромном джипе, почти что танке.

— И живёт, надо понимать, с чёрной кассы, — шутит Кристиан.

— А что за компания? — спрашивает Катрине, имеющая знакомых и в этом бизнесе.

— Не могу сказать, — отступаю я.

— Да ладно, — гудит Кристиан. — Ты уже выдал всю подноготную. А вдруг мы знаем этого оргонного маньяка?

— Нельзя продавать своих пациентов. Не долго я продержусь в декораторах, если начну болтать по всему Осло о бредовых задумках, которые они мне доверяют.

— Всё равно ты уже всё растрепал, чего теперь скрывать название фирмы, — с этими словами Кристиан делает движение, будто застёгивает рот на молнию, и говорит: — Дальше этой комнаты сказанное не уйдёт.

— «Интерфарма» в одно слово, — капитулирую я.

— Никогда не слыхал, — откликается Кристиан.

— Я тоже, — разочарованно поддакивает Катрине.

Тут-то Таня и открыла рот, впервые за последние минут двадцать:

— Если он работает в «Интерфарме», он может позволить себе не только на танке ездить, — роняет она; губы змеятся кривой усмешкой.

— Что ты имеешь в виду? Ты знаешь эту фирму? — спрашивает Кристиан.

— Вы вообще газет не читаете? — фыркает Таня.

— Я прочитываю культурную тетрадку «Афтен-постен» каждый божий день, — протестует Кристиан. Я помалкиваю.

— «Интерфарма», — начинает Таня, — это международная фирма, которая в первую голову ведёт торговлю с Ближним Востоком и Восточной Европой, Балканами и бывшими советскими республиками. Центральный офис у них в Москве.

— Это похоже на правду, — говорю я, вспомнив письмо Йэвера.

— Как принято в России, бизнес полностью мафиозный. Они скупают на Западе залежалые, часто просроченные лекарства по бросовым ценам.