— Она сказала «ты ко мне говоришь», — сказал я.

— Что это? Пожалуйста, говори по-английски.

— Это что-то вроде «you talking to me?» — сказал я.

Авигайль набросилась на меня, повалила на кровать и возмущенно прошептала:

— «You talkin' to mе», так она сказала? Ты все испортил! Я хотела привезти моему отцу подарок.

Снаружи послышался поворот ключа, запиравшего ванную комнату. Я с силой обнял Авигайль. Еще немного и бабушка выйдет на свою повседневную работу и вытащит из-под нас матрац. Вставай-вставай, хватит гнить в кровати. Пора убирать. Есть куча работы.

Первые лучи солнца зажглись в щелях жалюзи.

— Посмотри, — сказал я Авигайль, указывая на хоровод пылинок, танцующих в солнечном свете. Мы поднялись, оделись и пошли на утреннюю прогулку в поля. Потом вернулись, чтобы попрощаться с бабушкой и сказать ей спасибо. Авигайль сказала ей на беглом английском, что, если она изменит свое мнение, пусть сообщит мне, а я сообщу ей, и бабушка мило улыбнулась и даже не попросила меня перевести. Мы пошли позавтракать у Цили и Яира, а оттуда на главную дорогу — поймать автобус, чтобы продолжить свое путешествие.

Мы провели вместе несколько веселых и приятных дней, а потом я проводил ее в аэропорт. Она полетела домой, к своему отцу и своему другу, а я вернулся к машине «скорой помощи», к своим мышам и занятиям. Больше я ее не видел. Иногда я думаю: где она сегодня? И какова ее судьба? Вышла ли она замуж за друга, который был у нее тогда и которому она отправляла посылку, что и привело к нашей встрече? Занимается ли она тем, чему училась — воспитанием проблемных детей? А может, живет с подругой в Беркли? Или у нее индюшиная ферма в Иллинойсе и семеро детей от трех первых мужей? Одно мне ясно — она вернулась в Лос-Анджелес без свипера моей бабушки. Но зато с одним из ее самых лучших выражений.

Глава 30

Года два спустя я закончил университет. Какое-то время продолжал работать на станции «Скорой помощи», а потом перешел на израильское телевидение, где мне поручили собирать материалы для документальных передач.

Еще через несколько лет я и сам начал появляться на экране. В те времена в Стране был всего один телеканал, и любая чушь, которую по нему передавали, получала, естественно, стопроцентный рейтинг. Бабушка Тоня быстро обнаружила, что моя физиономия стала широко известной, и без всякого стеснения принялась рассказывать о своем знаменитом внуке всем, кому, по ее мнению, следовало о нем знать. В автобусе она рассказывала обо мне водителю. Приходя в государственное учреждение, сообщала обо мне чиновнику. В поликлинике, на медицинском осмотре, — врачу, сестре, рентгенотехнику, лаборантке, а также всем другим пациентам, стоявшим вместе с ней в очереди. Я упрекнул ее в похвальбе, но она рассердилась: это ее право. Я ее внук.

Она не только на меня сердилась. Как раз в то время возникла также проблема «Альбома», из-за которой она вообще лишилась сна. Речь шла о составлявшемся тогда альбоме фотографий времен второй алии, который в семье называли просто «Альбомом». Составители хотели собрать портреты всех пионеров второй алии и под каждым из них добавить несколько биографических данных. Бабушка Тоня тотчас поняла, что рядом с дедушкой Ароном в «Альбоме» будет увековечена не она, а ее сестра Шушана, и это привело ее в неистовство.

Я не зря применил здесь торжественный глагол «увековечена». Это слово употребляла она сама.

— Я хочу быть увековеченной! — провозглашала она раз за разом в связи со злосчастным «Альбомом», но в то время как другие заботились о своем увековечении в ряду пионеров сионизма и в истории государства, она имела в виду куда более важное для нее увековечение — рядом с дедушкой Ароном и в истории семьи.