Ромка, чтобы ускорить дело, вышел за дверь и нажал на звонок, но умный Дик никак на это не прореагировал. Тогда он позвал соседского мальчишку и попросил его постучаться к ним как можно громче. Мальчишка забарабанил изо всех сил в дверь, инстинкт охранника в Дике взял верх над страхом, и, забыв об угрозе со стороны хозяйки, он с лаем ринулся в прихожую. Лешка тут же закрыла кухонную дверь и строго приказала:

— Сидеть!

Дик оглянулся. Путей к отступлению не было, и он покорно сел. Лешка капнула ему в оба уха по нескольку капель. Пес тут же вскочил, затряс головой, заметался и наткнулся на ведро с грязной водой, в котором Лешка только что мыла его лапы. Ведро опрокинулось, вода, подтопив мамины тапочки, хлынула в комнату.

— Мы же соседей зальем! — воскликнула Лешка. Она схватила собачье полотенце, бросила его на воду и приказала: — Помогай!

— Главное, что мы опоздаем! — заорал Ромка. Он побежал за тряпкой в ванную, а по дороге со всего маху пнул Дика ногой, но пес увернулся, и Ромка растянулся на мокром полу.

Охая, растирая ушибленную коленку и упрекая во всем сестру, он отправился переодеваться: нельзя же такую картину относить в грязных джинсах.

Всю дорогу Ромка хромал и ворчал на Лешку, но в галерею вошел с сияющей улыбкой и направился прямо к кабинету.

Павел Петрович разговаривал с кем-то по телефону. Он заметил брата с сестрой и махнул им рукой, подождите, дескать. Ромка поздоровался с Анастасией Андреевной и вплотную приблизился к Богачеву. А когда тот положил, наконец, трубку, торжественно объявил:

— Я решил, что еще одна хорошая картина вам никак не повредит. — И, развернув холст, представил глазам Павла Петровича и его помощницы свой шедевр. — Это мой друг написал, а я уговорил его вам показать. Ну и как?

Ромка замер, ожидая восторженных возгласов, но их почему-то не последовало. Богачев рассеянно взглянул на его картину и, не рассмотрев ее толком, снова взялся за телефон. Анастасия Андреевна тоже промолчала и с каким-то холстом в руках удалилась в мастерскую. Опешив от такого невнимания к себе и своему произведению, мальчишка дернул Павла Петровича за рукав.

— Вам, что ли, не нравится?

— Чем-то напоминает Малевича, — сказал Богачев.

Ромка заликовал.

— Значит, клево, то есть замечательно, да? Мой друг ее, знаете, как назвал? «Красный круг». А первоначально она носила название «Суперсупрематизм». Вы можете выбрать любое из двух, какое вам больше понравится. И еще… И еще он просил узнать, сколько она может стоить?

Павел Петрович с сожалением посмотрел на Ромку.

— Столько, сколько затрачено на холст и краски. В том случае, если на нее найдется покупатель.

Ромка так и застыл с картиной в руках, ушам своим не поверив. Он, конечно, не предполагал, что Павел Петрович назовет астрономическую сумму — понятное дело, художник он неизвестный, ничем пока не прославился, — но претендовал на вполне приличные деньги и уже давно продумал, что купит на них в первую очередь, что потом. На вожделенный скутер он не рассчитывал, а вот на цифровую видеокамеру — вполне.

— Как это? — растерянно проговорил он. — Это же прекрасная картина! Она в сто раз ярче, чем у вашего Малевича. И лучше, потому что я, то есть мой друг, ее усовершенствовал.

— Такую картину может написать любой, — терпеливо сказал Павел Петрович.

— Ну, а в Малевиче что такого особенного? — упрямо возразил Ромка. Уголки его губ опустились, голос предательски задрожал. — Так, как он, тоже многие могут.

— Видишь ли, — медленно проговорил Богачев, и Лешка поняла, что он старается подбирать такие слова, чтобы ее брат не очень на него обижался.