Кубок вдруг выпал из онемевшей руки. Он хотел крикнуть: "Измена!", но тело уже не повиновалось Ему. Несколько работников гильдии вдруг ударили в спины собственным товарищам, ещё несколько ухватились за запорный брус, чтобы открыть путь войскам маркиза…

Гнев пылал в Нём, гнев обжигал – но молодой гроссмейстер не мог даже пошевелиться. Гнев стучал копытами лошадей по мостовой, гнев звенел боевыми кличами и оружием последних защитников, всё ещё пытающихся отбросить захватчиков. Гнев взлетел на крыльях беспамятства…

Боль. От неё плыло в глазах, судороги сотрясали всё тело, и крик сам рвался хриплым карканьем, минуя разум.

– Прекрасно, просто превосходно! – Ненавистное узкое лицо вновь нависло над Ним. – Я очень благодарен тебе, малыш! Из за твоего упрямства я познал новые грани боли. Ты самый удачный мой эксперимент. Остальные подыхали почти сразу, маркиз уже почти разочаровался в моих методах… Но я обрету, я получу Силу Боли!

Сколько времени прошло? Он не знал. Часы, дни, недели? Всё слилось, утратило значение в бесконечном океане боли.

Он очнулся в пыточной проклятого маркиза, и маг недоучка, исполняющий здесь обязанности палача, тут же поведал удивительные вещи. Оказывается, благородный хозяин не сердится на глупого молодого гроссмейстера за бессмысленное сопротивление, и даже готов принять Его службу, как мага. Но слишком дорого обходится найм магов, и потому молодому глупцу придётся принести клятву верности на одном замечательном артефакте…

Он отказался, не раздумывая, и познал боль. Маг палач прекрасно владел своим ремеслом. Клещами и крючьями, калёным железом и варёным маслом, странными зельями и жуткими заклинаниями. Кромсал, жёг, исцелял, терзая тело своими жуткими инструментами, а разум – вкрадчивыми речами.

Сколько времени прошло с тех пор, как палач разочаровался в обычных средствах и взялся за свою чудовищную машину? Сначала Он видел, как под действием специального зелья медленной растворялась правая рука, оставляя лишь тонкие ниточки нервов. Ведь маркизу нужен маг, а не мастер. Магу руки не слишком нужны, а мастеров у вельможи и так хватает – тех самых, что помогли хозяину захватить непокорный городок. Тех мерзавцев, что теперь назывались гроссмейстерами.

А затем жгут нервов был подключён к жуткому творению палача безумца, машине, слепленной из дерева и железа, стекла и кости. И упивающийся своим гением садист сыграл первую симфонию боли, наконец исторгнув из упрямого пленника кое что ещё, помимо проклятий. Открыл своей жертве такие грани боли, о которых и не подозревает здравый рассудок.

– Ты ещё не передумал, малыш? Знаешь, даже я уже утомился, а ты всё ещё упорствуешь! Ради кого ты так страдаешь? Ради работы, друзей, семьи? Работать со стеклом ты уже не сможешь, да и вернуть прежнюю жизнь уже не сумеешь. А вот если бы согласился сразу, да стал бы одним из приближённых маркиза, может, и сумел бы защитить свою семью. Хозяин ведь очень огорчился, подсчитав потери своих бойцов, и утешил прочих, отдав город им на целую неделю. Хотя, может это и к лучшему? Ты ведь женат уже два года, а детей пока нет, а так хоть орлы маркиза об этом позаботятся… Забавно, правда? Будешь ещё прикидывать, в кого такие глазки у сынка или доченьки? Эх, скучный ты, малыш. Пожалуй, пришло время и вторую руку подключать, по хорошему ты не понимаешь…

Он почти не понимал слов. Просто слушал боль, поющую в теле. Огонь боли, пожирающий хрупкую человеческую плоть. И вдруг понял, что слышит и огонь, пылающий в жаровне, чует угли, тлеющие в камине, осязает язычки пламени, лижущие пропитку факелов. И он позвал это пламя, потому что не мог больше терпеть. Он жаждал стать пеплом – ведь пепел не испытывает боль, пеплу чужд страх за родню, пеплу не интересны человеческие страсти.