Поужинав, оба гермо засобирались к себе. Был уже вечер, а в университете было не принято средним расхаживать по ночам. Да, конечно, они уже закончили, но им еще предстояло получить документы и через декаду освободить комнату, в которую вскоре въедет следующая пара страдальцев, которым предстоит мучиться с университетской программой следующие шесть лет.

Шини и Аквиста ждало общежитие для несемейных гермо, которое, по слухам, было еще круче, чем то общежитие, в котором они жили сейчас. То есть порядки были еще строже. Говорили, что в то общежитие вообще не пускают ни девушек, ни мужчин. Даже на территорию. И порядки там драконьи. И режим очень строгий.

Можно было бы, теоретически, отправиться по домам, но по домам они не хотели.

И вот почему.

* * *

Папа Шини, определяющий родной папа, работал в столовой огромного комбината, на котором производились телики. На работе он занимал завидную должность помощника шеф-повара, получал неплохие деньги и кормил, в буквальном смысле, всю немаленькую семью. Поэтому вся семья была, скажем так, толстенькая. Толстенькой была милейшая мама Шини, добрая, как солнышко, и ласковая, как летнее море; толстенькой была прехорошенькая рыженькая сестренка Шини, Агусти, девочка-подросток; толстеньким был старший брат Шини, парень по имени Шаури, который уже выучился на повара, толстеньким был дополняющий отец Шини, Васког, который работал там же, где определяющий, всё в той же столовой, и толстеньким, даже толстым, пожалуй, был старший отец Шини по имени Мар, который работал на комбинате главным бухгалтером.

Один Шини еще подростком заупрямился и заявил, что хочет быть историком. Он, надо сказать, никогда толстеньким не был. И покладистым не был, в отличие от брата и сестры. И вообще в своей семье Шини был словно бы из другой песочницы — пусть его бунты порой и выглядели нелепо, они всё-таки были самыми настоящими бунтами. И папа, пару лет повоевав с сыном, неожиданно сдался. Хоть и ворчал, особенно при матери и при брате с сестрой.

Но один раз…

— Шини, — сказал как-то папа, входя в бывшую детскую. — Пойдем пройдемся.

— Куда, пап? — Шини отложил книжку, которую читал.

— На улицу, — приказал папа. И строго глянул на сына. — Переоденься.

На улице они отошли от дома подальше в молчании, потом папа оглянулся и указал на лавочку рядом с каким-то домом.

Сели.

Папа оглянулся.

Рядом никого не было.

— Ты балбес и охламон, — с места в карьер начал папа. — Не спорь со мной.

— Да я не спорил.

— Заткнись, Шини. Ты балбес и охламон, потому что… — папа глубоко вздохнул и глубоко выдохнул. — Потому что не Мар твой старший папа.

— Чего?.. — Шини обалдело воззрился на отца.

— Того, — папа грустно вздохнул. — Поэтому ты и есть балбес и охламон. Весь в него.

— В кого, пап? — растерялся Шини.

— В балбеса и охламона, — рявкнул папа. — Шини, в своё время я оступился. Один раз. Мне хотелось большой любви. Не влюбляйся, Шини. Это ничем хорошим не заканчивается. Понял?

— Ты меня имел в виду? — Шини обиделся. — Я такой плохой? Это я — то нехорошее, которым заканчивается? Но в этом же ты виноват, выходит дело!

— Не повторяй моих ошибок, Шини, — строго приказал папа. — И поменьше читай всякую муть. Про всяких там «золотых гермо» и прочее. Я не читаю.