Фрей стоял у ворот, окруженный наемниками, все осматривали дворик и виллу. Слева стояли у стены несколько машин, из той же стены фонтан в форме львиной головы изливал воду в чашу 18 века. Справа возвышались три столетних дуба, окруженные коллекцией доколумбовых скульптур — большей частью лежали обломки. Прямо впереди красовался беломраморный фонтан посреди роскошной клумбы. Сама вилла располагалась в тридцати ярдах за фонтаном.

Позади Фрея Максимилиан и немец посовещались шепотом, затем оба вышли вперед и Максимилиан показал на большую каменную лестницу с правой стороны виллы. Она вела от земли на второй этаж, к террасе, куда выходит, как уже объяснил Фрей, главная спальня. За домом и все еще в пределах стен находились теннисный корт, плавательный бассейн и конюшня. У бассейна была кабина, ее иногда использовали как домик для гостей. Но когда Асбун и Белые Ножи приглашали кого-нибудь «попеть в хоре», кабина неизменно пустовала.

Фрей сознательным усилием удерживал себя от паники. Страх вызвал у него ощущение собственной наготы и стыда. Не будет ничего более страшного, он это точно знал, чем сделать первый шаг в сторону виллы, пересечь вместе с наемниками дворик и приблизиться к Асбуну и Белым Ножам. Странно, что наемники чувствовали себя в этой ситуации вроде вполне уютно.

Он увидел, как все четверо обменялись взглядами. Черный поднял сжатый кулак на высоту плеча, огромный Осмонд злобно ухмыльнулся. Максимилиан повернулся к ним лицом, фонарь Игнасио торчал у него подмышкой, и поднял вверх обе руки с растопыренными пальцами. Он три раза сжал и разжал пальцы. Остальные кивнули.

Максимилиан пошел через дворик, держась левой стороны и укрываясь за стоявшими машинами. Приблизившись к зданию, он стал подниматься по наружной каменной лестнице к террасе главной спальни. Фрей и наемники наблюдали за ним, замерев, а Максимилиан осторожно открыл стеклянную дверь, переложил фонарь в левую руку и вытащил из сутаны пистолет. Затем вошел в спальню и закрыл за собой дверь. Фрей, ожидая для себя самого худшего, закрыл глаза и стал молиться богу, которого он столь долго игнорировал. За его спиной немец начал тихонько считать по-английски, и когда счет дошел до тридцати, ткнул Фрея в спину ружьем Игнасио и шепнул — пошли.

Во рту стоял вкус крови, вокруг пахло его рвотой. Асбун ему накладывал электроды на зубы, и боль была невероятная. Как будто бомбы бесконечными сериями взрывались в голове у Пенни, и он думал: Иисусе, с этим я справлюсь. С этим. Но потом Асбун взял бусы, в действительности это была цепочка маленьких электродов, и он вместе с Клаудио, маленьким террористом из Красной Бригады, заставил его проглотить эти «бусы» — когда включили ток, Пенни будто разорвало изнутри тысячами стекляшек, все рвущих и режущих, такое было ощущение.

Боль охватила его такая всеобъемлющая, что Пенни даже кричать не мог, не мог пошевелиться. Сразу началась рвота и судороги, и если бы его не иммобилизировали на металлической кушетке, он бился бы головой о стену, пока не потерял сознание. Внутренности казались одной ужасной раной. После «бус» его мучила жестокая жажда, а страх, что судороги повторятся, был настолько силен, что он заплакал…

Допрашивать его тоже допрашивали, хотя Асбун, видимо, уже решил для себя, что случилось с Флер Очоа и почему.