|
В Оксфорде он посещал три курса и считал их неинтересными; но прочел за три года четыре тысячи книг и выучил четыре языка. Он решил получить диплом по истории. Требовалась отвага, чтобы собираться доказывать в 1908 году, что крестовые походы не подчинили военную архитектуру Запада левантинской, а преобразили крепости сарацинов. Превосходство цивилизации Дамаска над цивилизацией средневекового Запада почти не оспаривалось. И все же молодой человек видел в преемственности форм замков на Западе такую же органическую жизнь, как развитие дерева, где не оставалось места для решающего восточного влияния; и главное, на нескольких рисунках замков Азии, которыми он располагал, он обнаружил норманнские бойницы. Но большая часть крепостей крестоносцев, как и их противников, была едва изучена. Он решил основать свою позицию на фотографиях, а не на утверждениях или гипотезах.
Сирия принадлежала Турции; внутри этой страны, мало кому известной, побывали всего несколько богатых европейцев, в сопровождении эскорта и в благоприятное время года. Хогарт посоветовал своему юному другу спросить совета у Доути: автор «Аравии Пустынной» подходил для этой разведки больше, чем кто бы то ни было; а его книга была из тех, которые Лоуренс ставил превыше всего. «О долгих ежедневных пеших переходах, — отвечал Доути, — не может быть и речи для человека осторожного и хорошо знающего страну. В племенах считают, что каждый европеец, проходящий через их местность, по меньшей мере, таит дурные намерения. Один генерал говорил мне во время британской экспедиции против Аравии, что ни один из его солдат моложе двадцати трех лет, прошедший эту кампанию, не миновал госпиталя». Лоуренс обсудил письмо с Хогартом: — В общем, — сказал он, — я собираюсь отправиться туда. — А деньги? — Я пойду пешком. — Доути утверждает, что, по крайней мере, необходим мул, чтобы везти багаж. — Я не повезу багажа. Одетый, как бойскаут, питаясь простоквашей, хлебом и иногда — фруктами, вычерчивая планы, фотографируя, он прошел Палестину и Сирию. В Оксфорде один сирийский пастор утверждал, что мусульманское гостеприимство позволяет путешествовать почти без денег, и немного научил его арабскому; прежде всего он научил его самому этому гостеприимству. Но впервые в него стреляли: на него напали, и нападавший умчался, «как будто спешил выиграть скачки с препятствиями»; несколько позже его атаковали курды, забрали его фотоаппарат, оставшиеся гроши, большую часть одежды и оставили его умирать (но бросили рядом его документы, не имевшие для них ценности). Турецкая газета объявила, что он был убит, и, когда он вернулся в гостиницу в Алеппо, перепуганный портье попятился назад: «Это же голос покойного мистера Лоуренса…» Он прошел пешком тысячу шестьсот километров, снял планы тридцати шести из тридцати семи замков, которые собирался увидеть, и сообщил о том, что существуют доказательства западного влияния на арабские крепости. Кроме того, он заразился малярией. «Моя прогулка была восхитительной»… Его просили изучить утраченную технологию изготовления кольчуги из петель, и он привез из Алеппо оборудование, приобретенное у последнего из тех, кто делал подобные вещи, а из Тира привез раковины моллюска мурекса, из которого древние добывали пурпур, чтобы лично красить пергамент, в который собирался переплетать свои книги. Хогарт мог видеть в этой долгой прогулке лишь знак выдающейся энергичности характера и духа, поставленных скорее на службу честолюбию, а не фантазии, игравшей для него меньшую роль. Но было в этом волевом юноше что-то смутное, и это не укрывалось от Хогарта. Честолюбие его протеже не имело цели: он был равнодушен к своему диплому с отличием, в котором стояли самые высокие оценки, он, вне всяких сомнений, был так же равнодушен к почету и власти, а также — инстинкт более странный — ко всем формам удовольствий, объединяющих людей. |
