|
Первым желанием было отодвинуть ее руки, но по прошествии минуты он погрузился глубже. И еще глубже. Эта терпкая трава, которой его напоили. И вторая девушка… она ушла. Как же ее звали? Он не мог вспомнить, поскольку кожа начала разогреваться. Там, где только что под прохладной мазью носились мурашки, теперь бушевало пламя. Хотелось сбросить кожу. Артур дважды спросил, чем же его натерли, но не получил ответа. Или ему только показалось, что он открыл рот и сказал что-то вслух. Слова неожиданно потерялись. Они стали похожи на длинные гороховые стручки, набитые горошинами слов. Горошины проскальзывали между пальцев, он ловил их и смеялся, смеялся до слез… а она смеялась рядом, щекоча ему грудь жесткой щетиной своей челки. Она… как же ее зовут? Кажется… кажется, его напоили. Мужчина кидался в женщину пригоршнями русских букв, она швыряла в ответ обрывистыми японскими слогами. Она брала его руки, клала к себе на бедра, она притворялась ящерицей, извилистым гекконом. Она трогала его любопытным языком, словно изучая и запоминая по частям, а он катал ее, как послушное тесто, разминал до высокого стона и прятал в охапку, точно ее могли отнять… они перепутались обрывками смеха, как могут перепутаться две рыбацкие сети на диком ветру… он жадно сдавливал ее, чересчур жадно и чересчур резко, будто ожидая крика или надеясь вымучить ее признание… но она только громче дышала в ответ и скороговоркой, прямо в ухо повторяла, повторяла жесткие, как ее волосы, нутряные слова… – Ты… Айко? Она мурлыкнула, потерлась о него всем телом, как умеют тереться далеко не все женщины мира. У Артура что-то отозвалось внизу живота, гулким дальним воспоминанием, отголоском иной любви. – Есико, – прошептала она. Артуру стало стыдно. Кажется, он несколько раз назвал ее другим именем. А впрочем, раз не обиделась, то неважно. При розовом утреннем свете он ее рассмотрел. Явно не восемнадцать, и даже не двадцать пять, хотя они все тут такие гладкие, сочные, стройненькие. Ее глаза выдавали возраст, озорные, черные, но слишком спокойные для юной девчонки. Мозолистые ладошки, узкие бедра, щиколотки газели и… грубые ступни селянки, не имеющей привычки к обуви. – Лесная нимфа, – сказал Артур. Есико приподнялась, что-то спросила. Показала на свой плоский живот. Повторила вопрос с именем Айко. Артур понял с четвертого раза, растерялся, не зная, разозлиться или обернуть в шутку. – Позови Миэ, – попросил он. – Тут без нее не обойтись. Миэ, Миэ, слышишь?! Миэ появилась очень скоро, словно ее вызвали по телефону. На фоне изящной японки черная фотомодель выглядела великаншей. Миэ принесла Артуру совсем недавно сшитую одежду – запашную куртку и штаны. – Что вы затеяли? – накинулся на нее Артур. – Осеменителем решили меня сделать? Негритянка захлопала ресницами. Она могла только переводить. – Тебе было плохо со мной? – нисколько не стесняясь свидетеля, спросила Есико. – Мне хорошо, очень хорошо, – окрысился Кузнец. – Но при чем тут ребенок и твоя подружка? – Айко тоже пора заводить детей. – А я вам кто? Первый парень на деревне? Признавайся, тебя Ай прислала? – Нет, я сама… – голос девушки задрожал. – Айко – она внучка Ай. А я ее двоюродная внучка. У нас много родственников. Дороги любви говорят, что это опасно. Надо рожать деток от тех, кто с нами не в родстве… – Но я уже старый для отцовства, – немножко успокоился Артур. – Да и жениться ни на ком из вас не собираюсь. – Же-ниться? – она подняла брови, дожидаясь, пока переводчица растолкует. – Ах, нет, ты не обязан жить со мной, если я тебе не нравлюсь. |
