|
— Пусть это послужит вам уроком! — лицо монаха осталось человеческим, но голос грохотал, точно гром. — Взгляните на мертвого Бункуса Смили и запомните: такая судьба постигнет всякого, кто выступит против капитана Аджонаса или братьев-монахов из Санта-Мир-Абель!
Судя по выражению физиономий матросов, подумал Эвелин, вряд ли кто-то из них посмеет в дальнейшем заводить разговоры о мятеже, даже шепотом.
Вернувшись к себе, монахи не обменялись ни единым словом. Весь остаток дня Эвелин старался не смотреть на Квинтала, не желая, чтобы тот прочел в его взгляде осуждение. Он провел бок о бок с Бункусом Смили несколько последних месяцев, и, хотя этот человек был не слишком ему симпатичен, Эвелин испытывал определенное чувство потери.
Холодность и безжалостность, с которой Квинтал убил старика, убил человеческое существо, потрясли Эвелина до мозга костей. Церковь Абеля не должна действовать такими методами, казалось ему! Но смущало то, что в обоих случаях — и с молодым Тедди Свеем, и сейчас, с Бункусом Смили — Квинтал действовал очень уверенно и решительно; это наводило на мысль, что именно такие инструкции он получил перед отплытием. Их миссия была жизненно важна, это правда, — один из самых решающих моментов на протяжении семи поколений. Эвелин, да и остальные монахи с готовностью отдали бы свою жизнь, чтобы эта миссия увенчалась успехом. Но убивать вот так, без сожаления, без раскаяния?
На следующий день Квинтал как ни в чем не бывало спокойно занимался своими делами. Не то что Таграйн, потерявший покой после того, как ему пришлось убить молодого матроса. В мрачноватом, как всегда, лице Квинтала ничего подобного не ощущалось. Он убил Бункуса Смили точно так же, как до этого поври; что злобный карлик, что человеческое существо — ему все было едино.
Холодок пробежал по спине Эвелина. Никакого сожаления. Никакого раскаяния. И он знал, чувствовал, что по возвращении в аббатство жестокие действия Квинтала будут одобрены всеми, в том числе и аббатом Марквортом. Конечно, они станут рассуждать о том, что цель оправдывает средства, а великая цель — тем более. Но все это никак не укладывалось в представление о справедливости, а справедливость, как всегда считалось, была одним из главных принципов церкви Абеля.
Брата Эвелина, только что пережившего самое значительное событие своей жизни, не покидало ощущение, что во всем происшедшем было нечто ужасное и даже… недостойное; с точки зрения религии, по крайней мере.
Наступил парвесперс, последний месяц осени, когда «Бегущий» обогнул северную оконечность Лапы Богомола и устремился к заливу Короны. Теперь матросам досаждали холодный, жалящий ветер и постоянная сырость. По ночам они собирались около масляных ламп или зажженных свечей, пытаясь хоть немного согреться. Но настроение у всех было приподнятое. Они и думать забыли о Тедди Свее и Бункусе Смили; приближался конец долгого путешествия, а вместе с ним и щедрое вознаграждение.
— Ты навсегда останешься в аббатстве? — как-то свежим, ясным утром спросила Дансалли Эвелина.
Он удивленно посмотрел на нее.
— Конечно.
В ответ она просто пожала плечами, но для чуткого монаха и этого оказалось достаточно. Он понял, что на самом деле ее интересовало — возможность продолжения их дружбы!
— А ты собираешься покинуть корабль? — спросил он.
— Может быть, — ответила Дансалли. — Нам еще предстоят три ходки между Санта-Мир-Абель и Палмарисом, где Аджонас собирается поставить корабль в док на зиму.
— Я должен… — начал было Эвелин. — Я хочу сказать, у меня нет выбора. Отец Маркворт ждет от меня подробного отчета, а потом мне предстоит долгая и кропотливая работа с собранными камнями…
Он умолк — она нежно приложила палец к его губам; Эвелин заметил, что ее глаза увлажнились. |