— Я должен хоть с кем-нибудь поговорить!

— Нет! — Лицо Гната закаменело. Лезвие ножа опасно шевельнулось. — Мы должны сидеть тихо!

— Я не хочу сидеть тихо! Мне надоело!

— Ты должен, — с нажимом сказал Гнат. Он надвинулся на Яра, взял его за плечо, сдавил больно. — Не всегда можно поступать, как хочется. Иногда приходится поступать как нужно.

Яр скривился, попытался вырваться из вонзившихся в плечо пальцев. Решимость его стремительно угасала, злость растворялась — он слабел.

— Посмотри еще раз вниз, — Гнат развернул его к окну. — Внимательно посмотри. Там, где столб, возле самого бордюра… Ничего не замечаешь?.. Там стоит один из этих. А еще один прячется за углом.

— Ты просто чокнутый, — тихо сказал Яр.

— Может, и так. Но я живой, — прошептал Гнат. — И я могу видеть их.

— Там никого нет… — Яр скрипнул зубами. — Твои преследователи сидят в твоей башке. Вот здесь! — Он указательным пальцем постучал себя по виску. — Только тут они существуют.

— Ты заблуждаешься, — чуть слышно сказал Гнат. — Ты просто не умеешь на них смотреть. Ты слепой. Они делают тебя таким.

— Я зрячий. А ты сумасшедший.

— Нет. Нет!

— Да!

Боль в плече заставила Яра согнуться. Из глаз брызнули слезы. Он вскрикнул, скорчился, осел на пол. Гнат не держал его больше, он навалился на подоконник, забормотал:

— Теперь еще и третий… Я их вижу… Я не сумасшедший… Ты зря так говоришь…

Лезвие ножа царапало стену.

Мертвая квартира зловеще молчала.

Ужин прошел в тишине. Не было фоновой музыки, молчал медийный центр, выключенный комми не подавал признаков жизни, не урчали, не попискивали многочисленные сиберы-помощники. От этого тягостного безмолвия Яру начинало казаться, что и его так же выключили. Чтобы хоть как-то наполнить квартиру звуками, он гремел посудой, и кашлял, и постукивал столовыми приборами по столешнице, и производил еще много других ненужных действий.

Гнат все чаще и чаще подходил к окну. И все озабоченней делалось его лицо. Он ничего не объяснял, но Яру и без того было ясно — вокруг дома собирались воображаемые невидимки.

Несуществующие создания лично его не беспокоили. Но напряжение нарастало — ведь Яр не знал, на какие действия могут спровоцировать психа с ножом его мнимые преследователи.

Когда вечернее освещение на улице сменилось ночным, Яр встал из-за стола. Стараясь не смотреть на Гната, он собрал грязную посуду и скормил ее утилизатору. Оставшуюся еду запаковал в вакуумный пакет и убрал в холодильный шкаф. Сказал в пустоту:

— На завтра продуктов не хватит. Надо заказать.

— Ничего страшного, — отозвался Гнат. — Не умрем.

Он вновь подошел к окну — в сотый, наверное, раз. Осторожно, будто боясь быть замеченным, заглянул вниз. Покачал головой.

— Неужели я чем-то себя выдал? Почему их здесь столько?

Яр встал рядом, но не слишком близко.

Ему всегда нравился вид из этого окна. Внизу — круглый скверик с беседкой: свитое из стали ограждение; декоративные камни, то ли ныряющие в застывший волнами бетон, то ли выныривающие из него; куст-световод, широко развернувший свои гибкие ветви, наполненные голубым сиянием. За сквером — игровая площадка под прозрачным куполом. Когда становится тоскливо, достаточно немного понаблюдать за людьми, что собрались там под стеклом, — и тоска отступает. И кажется, что ты тоже перенесся туда, в яркий шумный мирок, полный веселья и общения, в место, где официально запрещена грусть, где на входе каждый получает таблетку счастья и веселящий вдох… А над куполом игровой площадки до двадцатых этажей возносится сложная эстакада.