Литон Мерриуэзер Фокс и Николас Рид явились, чтобы выразить сочувствие и предложить помощь. Хармон Олли и Джеймс Итон – для политической оценки ситуации. То же самое происходило сейчас по всему миру: высокопоставленные дипломаты посещали китайские посольства в странах пребывания, произносили положенные слова соболезнования и старались одновременно прикинуть политические последствия несчастья. Главным вопросом было, способен ли Пекин защитить своих подданных, или же боязнь того, что глоток обычной питьевой воды может разом погубить и тебя, и твою семью, и твоих соседей, послужит причиной поспешного отделения провинций, которые вполне могут решить, что в обстановке всеобщего хаоса лучше полагаться на свои собственные силы. Все правительства понимали, что Пекин балансирует на краю пропасти. Центральное правительство может пережить события в Хэфэе, но если то же самое повторится где‑нибудь еще завтра, через неделю или даже через год, произойдет катаклизм, который поставит Китайскую Народную Республику на грань полного краха. Весь мир знал, что для китайского правительства мысль о таком развитии событий была самым ужасным кошмаром, самым глубоким, хотя и затаенным страхом. Вода неожиданно сделалась главной слабостью страны.

Именно поэтому (под предлогом сочувствия страдающим жертвам трагедии) дипломаты съезжались сюда, в дом 56 по виа Брукселлес, и в посольства Китая по всему миру, чтобы проследить дальнейшее развитие событий.

Взяв с вежливым поклоном чашку чая с подноса у молодой китаянки в сером жакете, Итон отправился в обход многолюдного зала, то и дело останавливаясь, чтобы пожать руку кому‑нибудь из знакомых. В качестве первого секретаря политического отдела посольства он присутствовал здесь не столько для изъявления своего сочувствия китайцам, сколько для того, чтобы выяснить, кто еще прибыл сюда с этой целью. И вот когда он остановился перемолвиться несколькими словами со своим коллегой из французского посольства, у главного входа раздался негромкий гомон, и оба собеседника повернулись туда.

В зал вошел государственный секретарь Ватикана кардинал Умберто Палестрина, одетый в подчеркнуто скромный черный костюм с белым священническим воротничком; его сопровождали, в своих церковных облачениях, трое других высших иерархов Святого престола – кардинал Йозеф Матади, монсеньор Фабио Капицци и кардинал Никола Марчиано. Появление этих персон не стало неожиданностью для Итона.

Почти сразу же гул разговоров в зале стих, дипломаты расступились, а Палестрина направился к китайскому послу, поклонился и взял его протянутую руку с таким видом, будто имел дело со своим старым и очень дорогим другом. И отсутствие дипломатических отношений между Пекином и Ватиканом почти ничего не значило. Они находились в Риме, а Рим олицетворял собой девятьсот пятьдесят миллионов католиков всего мира. Именно их‑то и представляли здесь от имени святого отца Палестрина и его спутники. От лица этого миллиарда людей они пришли сюда, чтобы выразить сочувствие народу Китая.

Попросив прощения у французского дипломата, Итон медленно пересек зал, почти не отрывая глаз от Палестрины и прочих высокопоставленных священников, беседовавших с китайцами. И с еще большим интересом проводил их глазами, когда они все вместе, всемером, покинули зал.

Это был второй публичный контакт Ватикана и высокопоставленных китайских дипломатов со времени убийства кардинала Пармы. И больше, чем когда‑либо, Итону хотелось, чтобы отец Дэниел Аддисон оказался здесь и объяснил ему, что же все это значит.

91

Марчиано, опасавшийся за свой рассудок и молившийся Богу, чтобы Иисус указал путь для прекращения этого ужаса, вошел в небольшой, отделанный в бледно‑зеленом и кремовом тонах кабинет и уселся там вместе с остальными – Палестриной, кардиналом Матади, монсеньором Капицци, послом Цзян Юмэем, Чжоу И и Дай Жуем.

Палестрина оказался прямо напротив него; он сидел в обтянутом золотой парчой кресле и говорил по‑китайски на мандаринском наречии.