Они впятером сидели в белом микроавтобусе «форд» с нанесенной на двери эмблемой церкви Святой Клары.

За рулем был отец Ренато, рядом с ним Елена, а в салоне – Гарри, Дэнни и молодой, с почти детским лицом священник отец Наталини. Елена в деловом костюме, лицо наполовину скрыто огромными солнцезащитными очками, волосы заплетены в косу, собранную в тугой узел. Священники были в своих обычных черных одеяниях с белыми воротничками. Дэнни и Гарри тоже облачились в черное, длинные пиджаки, застегнутые под горло, они оставили бороды, а на головы надели круглые шапочки – пилеолусы. Оба беглеца походили на раввинов, в чем и заключалась вся идея.

– Я их знаю, – тихонько сказал отец Ренато, взглянув на карабинеров, подходивших к машине с обеих сторон. – Buon giorno, Альфонсо, Массимо.

– Padre Renato! Buon giorno. – Альфонсо, первый из карабинеров, был устрашающего вида богатырем, но, узнав машину, отца Ренато, а потом и отца Наталини, сразу же расплылся в улыбке. – Buon giorno, Padre.

– Buon giorno, – улыбнулся в ответ отец Наталини со своего места рядом с Дэнни.

В следующие девяносто секунд, на протяжении которых отец Ренато болтал с полицейскими по‑итальянски, Гарри казалось, что сердце у него вот‑вот остановится. Ему удалось разобрать лишь несколько слов: «Rabbino… Israele… Conferenza Cristiano Igiudea».[31]

Идея с раввинами принадлежала Гарри. Он позаимствовал ее из кино. Безумная и нелепая затея. И сейчас, сидя в микроавтобусе, еле дыша от страха, ожидая, что карабинеры перестанут болтать и прикажут им, как тому мужчине из «ланчии», выйти из машины, он нещадно бранил себя за то, что позволил этой чертовщине прийти ему в голову. Но ведь нужно было что‑то делать, причем очень быстро, когда Елена в сопровождении отца Ренато вошла на рассвете в его келью и сообщила, что мать настоятельница нашла для них место, где можно будет остановиться – в Швейцарии, совсем рядом с границей.

Отец Ренато, получивший одобрение своего церковного начальства, согласился помочь им с переездом туда, но не знал, как это сделать. А Гарри, когда одевался, рассеянно глянул в зеркало, увидел свою бороду и вспомнил бороду Дэнни. Мысль, конечно, бредовая, но шанс на успех все же был, учитывая, во‑первых, то, как им удалось накануне дважды проскочить через контрольный пункт, и, во‑вторых, что Ренато и Наталини были не просто священниками, но местными жителями и знали всех, включая полицию.

Тогда‑то и родилась эта мысль, навеянная лос‑анджелесским бытом. Конечно, Гарри официально был католиком, но, работая в кино‑ и шоу‑бизнесе, нельзя не иметь среди друзей и клиентов множество иудеев. Его уже много лет подряд приглашали на пасхальные седеры, он побывал на бесчисленном количестве завтраков в «Дели Ната и Ала»[32] в Беверли‑Хиллз, этом оазисе еврейских писателей и комедиографов, регулярно навещал с клиентами их соплеменников в окрестностях Файрфокса и Беверли, Пико и Робертсона. Не единожды он удивлялся сходству ермолки с шапочкой католиков, которую в Италии называли цуккетто, черных пиджаков раввинов – с одеянием священников и епископов. И теперь, удачно или нет, но они с Дэнни превратились в раввинов из Израиля, приехавших в Италию в связи с давно уже продолжающейся дискуссией католиков и иудеев. Елена стала сопровождающим их гидом и переводчиком из Рима. Вот только не дай бог кому‑нибудь захочется заговорить с ними на иврите.

– Fuggitivo, – резко бросил один из карабинеров.

И у Гарри снова душа ушла в пятки.

– Fuggitivo, – кивнул отец Ренато и добавил столь же резкую короткую фразу по‑итальянски.

Судя по всему, оба карабинера согласились с ним, потому что неожиданно для Гарри отступили и одновременно взмахнули руками, разрешая машине въехать на паром.