Девушки познакомились на вокзале в южном предместье Парижа. Обе направлялись в Палестину. С тех пор они были неразлучны. Шендл хотелось попрактиковаться во французском, который она учила в школе, а Леони хотелось знать, есть ли на Израильской земле большие города. Во время путешествия они ухаживали друг за другом, страдая от морской болезни, и держались рядом, когда их судно захватили британцы. Дружба Леони и Шендл крепла с каждым днем.

Они встали и пошли к выходу из столовой.

– Ты иди. Я тебя потом догоню. Мне в туалет надо, – сказала Леони.

Шендл нахмурилась:

– Опять? Знаешь, по-моему, тебе пора к врачу.

– Пустяки. У меня всегда был слабый желудок.

– Ну ладно, – вздохнула Шендл. – Увидимся за обедом. Там и с нашими можно будет на иврите поболтать.

Они расстались, и Шендл тут же окликнули. Ханна потянула ее за руку:

– Пошли пройдемся.

Ханна зашептала Шендл на ухо, будто желая поведать ей какой-то девчачий секрет:

– Сегодня в Атлит одна женщина приезжает. Немка. Ей отведут соседнюю с твоей койку, и я хочу, чтобы ты за ней следила. А теперь улыбнись и кивни, будто я тебе рассказала, что тобой интересовался Милош.

Шендл усмехнулась и послушно кивнула. Не потому, что ей так велели, просто Шендл удивило внимание Ханны. Шендл считала, что у этой вездесущей девицы с неуклонно растущим животом есть свои причины навязывать ей свою дружбу.

– Молодец, – похвалила Ханна. Они как раз проходили мимо двоих охранников. – Мне сообщили, что эта женщина была капо – осведомителем в одном из лагерей. Так вот, мы хотим, чтобы ты выяснила, правда ли это.

– Мы? – переспросила Шендл.

– Только ты одна догадалась, что у Пальмаха есть в Атлите свои глаза и уши.

– Я одна?

– Я про тебя все знаю, – продолжала Ханна. – Ты с детства принимала участие в молодежном движении. «Юный страж» – так оно называлось? И еще я знаю, что ты храбро сражалась против немцев в лесах под Вильнюсом. Ты герой, черт возьми, и каждый, у кого есть глаза, в состоянии разглядеть, что ты не похожа на других девушек. Буржуазные неженки. На некоторых, вроде этой твоей подружки-француженки, без слез не взглянешь. Можно подумать, хрустальная она. И песни ты знаешь правильные, и ведешь себя как настоящий солдат.

– Слушай, по-моему, ты меня с кем-то путаешь, – нерешительно промямлила Шендл.

– Нет у меня времени на дурацкие игры, – отрезала Ханна. – Мне тут долго сидеть не позволят. Очень скоро все заметят, что я беременна. Или уже заметили?

Шендл попыталась улыбнуться:

– Да, уже поговаривают.

– Кто бы сомневался. Можешь всем говорить, что я пока не замужем, но непременно выйду – до того, как родится ребенок. Может, меня тут уже вечером не будет, так что Тирце Фридман будешь докладывать ты, – заключила она.

– Начальнице кухни? То-то мне она всегда казалась чудной.

– Еще бы! Ты лучше всех подходишь для этой работы. Будешь ее глазами и ушами. Докладывай ей обо всем, что удастся разузнать об этой немке. И понаблюдай за охранниками – за тем, как они меняются, за их расписанием, короче говоря, за всем, что они делают. Если еще кого-нибудь в лагере заподозришь, тоже сразу Тирце докладывай. В общем, обо всем, что разнюхаешь.

– Стало быть, я теперь и глаза, и уши, и нос, так?

– Остроумная, значит? Отлично. Через пару дней Тирца попросит себе помощницу на кухню. Обязательно вызовись. – Ханна пожала ей руку и отошла.

Шендл льстило, что Ханна выбрала именно ее.