Шендл льстило, что Ханна выбрала именно ее. Ханна была для нее воплощением идеальной женщины-первопоселенки: сильная, прямолинейная, жизнерадостная и уверенная в себе. Неудивительно, что она сотрудничает с еврейскими военными. Шендл мечтала стать такой, как Ханна, с тех пор, как в первый раз побывала со своим братом Ноахом на одном из подпольных собраний. Ей тогда было лет двенадцать, но она до сих пор помнила вступительную речь, которую произнес в тот вечер серьезный молодой человек, уже побывавший в Палестине. «Всем моий братьям и сестрам в Ха-шомер Ха-цаир, моим товарищам по "Юному стражу", я привез пламенный привет из земли Израильской».

Разразившиеся вслед за этими словами бурные аплодисменты заставили ее вскочить со стула. Они полностью изменили мир Шендл. Она больше не была обычной девчонкой из городка в Западной Польше, она была сионисткой, преданной своему делу душой и сердцем, и ее единственной мечтой было отправиться в летний лагерь «Юного стража», изучать иврит, носить брюки и возделывать землю. Это желание исполнилось на следующий год. Ее многие знали в этом маленьком мире, и не только потому, что у нее была карта Палестины, но и потому, что она добилась разрешения маршировать вместе с отрядом мальчиков с метлой вместо винтовки на плече и немного фальшиво, хотя с воодушевлением распевала народные песни. Шендл наслаждалась каждой минутой, проведенной в лагере, даже когда наставала ее очередь чистить лук к ужину.

Но разумеется, самой заветной мечтой и целью всего движения был переезд в Эрец-Исраэль. Осушать болота, выращивать апельсины и обустраивать жизнь в кибуце – на ферме, где все общее, где будет покончено с жадностью, несправедливостью и даже завистью. Шендл и ее брат приняли сионизм как новую религию.

Когда Ноаху исполнилось семнадцать, он провозгласил себя атеистом и перестал ходить с отцом в синагогу. Шендл было трудно отказать матери, и она сопровождала ее в шул по большим праздникам, но на Йом Кипур, накануне пятнадцатого дня рождения Шендл, они с братом выскользнули из дома, когда родители еще спали, и провели полдня за городом. Гуляли с друзьями, разговаривали об угрозе немецкого вторжения и спорили о том, стоит ли присоединяться к Сопротивлению или срочно попытаться убежать в Палестину и как это лучше сделать.

Когда родители вернулись домой из синагоги, чтобы вздремнуть после обеда, Ноах и Шендл сидели на кухне, пили чай и ели холодную картошку, оставшуюся от вчерашнего ужина. Мама бросилась к окну и задернула занавески.

– В шуле о вас все спрашивали, – сказала она.

Шендл пожала плечами:

– Ну и пусть! Только не надо меня стыдить и не начинай, пожалуйста, плакать. Нам сейчас не вера нужна. Молитвами делу не поможешь. Спасение евреев возможно только на родной земле.

Ноах посмотрел на сестру и улыбнулся:

– Ты прямо по брошюре шпаришь.

– Но ведь ты согласен?

– Разумеется. – Ноах потянулся за яблоком.

– Чем ты лучше животного? – горько сказал ему отец. – Почему ты не можешь поститься в этот день, как все евреи? Без дисциплины в жизни ничего не добьешься. И без благочестия.

– Без благочестия? – переспросил Ноах. – Прости, папа, но ты кривишь душой. Ты ходишь в шул, как все, потому что так положено, а потом почти всю службу клюешь носом. И я тебя за это не виню. Там ведь ни слова понять нельзя. И ты это прекрасно знаешь.

– Сию же минуту извинись перед отцом! – приказала мама.

– А! – только и сказал отец и в сердцах хлопнул дверью.

Споры продолжались, но после того, как немцы захватили Польшу, папа стал больше слушать, чем говорить. Когда Ноах объявил, что решил отправиться в Ригу, где он надеялся сесть на корабль, идущий в Средиземноморье, родители не возражали, но Шендл вместе с ним не отпустили, несмотря на ее мольбы, угрозы и горький плач.