– Ту, которая не моется? – простонала Шендл. – Лотту?

Тирца пожала плечами.

– Но она же сумасшедшая. Это невооруженным глазом видно. Ума не приложу, почему вы до сих пор не упекли ее в дурдом.

– Есть причины ее подозревать.

– Я знаю, что она немка. А кто этого не знает? Та, другая немка, за которой вы мне велели шпионить, оказалась обычной еврейкой, как и все остальные.

– У нас здесь были и доносчики, и коллаборационисты из лагерей, – сказала Тирца. – Были такие, которые забивали до смерти братьев-евреев, чтобы спасти собственную шкуру, стукачи, садисты, шпионы, уголовники. Даже кое-кто из гоев. Они думали тут спрятаться от наказания за убийство.

– Только не надо мне рассказывать, на что способны люди, – перебила ее Шендл. – Мы тут все такого повидали, что тебе и не снилось.

Тирца хотела было ответить, но передумала и закусила губу.

Хоть Шендл и претило, когда «бывшие» использовали свои страдания как аргумент в споре, ей было приятно видеть, что Тирца в кои-то веки стушевалась.

– У нас нехорошие сведения об этой женщине, – сказала Тирца, но уже не так напористо. – Ее опознали как Элизабет Бёзе, одну из надзирательниц в Равенсбрюке.

– Если вы уже знаете, кто она, то от меня-то чего хотите?

– Наш осведомитель видел ее только издалека на пристани в Хайфе. Нам надо убедиться.

– Но с какой стати ей приезжать в Палестину?

– Утопающие порой хватаются за соломинку, – сказала Тирца. – И совершают глупости. И потом, она же сумасшедшая, ты сама только что это сказала.

– Хорошо, – сказала Шендл. – Хорошо.

– А еще та полька, – добавила Тирца. – Которая называет себя Эсфирью.

– С маленьким мальчиком? А с ней-то что?

– Не прикидывайся дурочкой. Все, что от тебя требуется, это присмотреть за ней. Она не еврейка.

– А мальчик?

– Я только прошу тебя выяснить, что там за история. И быстро. Ответы мне нужны немедленно.

–Почему такая спешка? – вспыхнула Шендл. – Почему ты не хочешь мне объяснить, что происходит? Почему на пустом бараке замок? Что за тип этот Натан, с которым ты шепталась? А сегодня утром на кухне с... – Она вовремя спохватилась и не стала упоминать Брайса.

– Это не от меня зависит. – Тирца посмотрела Шендл в глаза – впервые за день. – Я все тебе расскажу, как только можно будет.

– Ладно, – согласилась Шендл. – Разузнаю, что смогу. – И, уже стоя в дверях, добавила: – Да, еще раз спасибо.

– За что?

– За восхитительную халву.

Тирца улыбнулась.

Шагая в сгущающихся сумерках, Шендл размышляла о новом поручении. Она взбивала ногами пыль и думала, что будет, если кто-нибудь однажды приедет в Палестину и скажет, что Шендл – саботажница. Она так плохо стреляла и так плохо бегала, что была вечной обузой своим товарищам-партизанам. И тот, кто скажет, что самые близкие друзья Шендл погибли из-за нее, не погрешит против истины. Шендл и сама не стала бы этого отрицать.

Под прицелом устремленных на нее взглядов она прошла мимо укрытой одеялом фигуры на койке по соседству с Теди, огляделась по сторонам и заявила:

– Я ничего не знаю. Клянусь.

Гул взволнованных голосов в бараке стих. Даже Леони ей не поверила.

Подскочила Теди, схватила ее за руку.

– Шендл, я тебя умоляю, можно я с тобой местами поменяюсь? Я просто задыхаюсь рядом с этой женщиной! Надо добиться, чтобы ее перевели отсюда.

За десять недель в Атлите Теди узнала, как пахнут смерть и разложение, отчаяние и ненависть к себе, высокомерие и стыд. От одних запахов ее тошнило, от других она задыхалась, но, научившись их различать, она заметила, что запахи эти исчезают после нескольких дней нормального питания и крепкого сна.