– Я заснуть не смогу, – всхлипнула она.

Шендл улыбнулась:

– Ты заснешь, даже если случится землетрясение.

– Нет, серьезно, я не могу дышать. Я боюсь этого запаха... – простонала Теди, сознавая, что выглядит сумасшедшей. – Пожалуйста! Давай поменяемся.

– Извини. Но мне нужно, чтобы ты была с ней по соседству, – ответила Шендл. – Ты ведь учила немецкий?

– Всего один год в школе.

– Все равно дольше, чем я. Я хочу, чтобы ты узнала, откуда она приехала и как сюда добралась.

– Да мне слов не хватит! – взмолилась Теди.

– Я все понимаю, но это очень важно, – твердо сказала Шендл. – Она могла быть в одном из лагерей, в Равенсбрюке. И похоже, что Лотта – не настоящее ее имя.

Теди снова принялась возражать, но Шендл мягко сжала ее руку, жестом этим обратив приказ в просьбу. А в просьбах здесь отказывать было не принято.

– А еще в Иерусалиме есть одна семья; они думают, что она может оказаться их родственницей.

На соседней койке затаилась Леони, слушая их разговор. Она прекрасно знала, что Шендл лжет. Никто не ищет Лотту, кроме разве что Тирцы, а это означает, что немку – сумасшедшая она или нет – подозревают в сотрудничестве с нацистами.

Леони никогда не считала так называемое безумие болезнью вроде туберкулеза. В отличие от Алицы, которой сумасшедшие казались либо слабаками, либо симулянтами, Леони полагала безумие проявлением чего-то непостижимого и могучего.

В Атлите у каждого была своя тайна. Иногда Леони замечала, как по лицу какого-нибудь обычно жизнерадостного человека внезапно пробегала тень, как возникала в разговоре неожиданная пауза. Проскальзывали намеки на утаенные подробности и в героических историях, и в шепотливых исповедях о муках в концентрационных лагерях, но тяжелый вздох разом отсекал все расспросы. Большинству удавалось держать свои тайны при себе, надежно спрятав их под маской оптимизма, благочестия или гнева.

Но попадались и несчастные, не научившиеся управлять своим прошлым. Одни –  оцепеневшие и безмолвные, терзающиеся из-за случайностей, которыми одарила их жизнь. Другие – буйные и крикливые. Эти так и не смогли ни забыть, ни простить себе трусости или предательства – даже в малом, – благодаря которым выжили.

Леони была убеждена, что всем им нужно только время, отдых и терпение – чтобы их сокровенные яды смогли осесть и разложиться. Эти люди не станут счастливыми, даже довольными жизнью не станут. Просто гнев может смениться обычной угрюмостью, а ступор – отрешенностью, которая не страшнее хромоты. В конце концов, никто не станет осуждать их за мрачность, абсолютно понятную, даже нормальную, учитывая обстоятельства.

Что делать с собственной тайной, Леони придумала, сойдя с корабля в Палестине. Перед ней по трапу спускался мальчишка с лагерной татуировкой, на голове он тащил огромный чемодан. Это напомнило Леони фотографию, которую она видела в одной книге: африканки идут, водрузив на головы огромные вязанки дров. Подпись под снимком гласила, что такие тяжести им позволяет переносить «точная балансировка».

Леони решила, что именно так и поступит с двадцатью тремя месяцами, проведенными на спине и на коленях в изучении немецкого языка. Она подняла свою тайну над головой, отделила ее от себя. Она представила, будто идет через бескрайнюю пустыню вместе с этими молчаливыми величественными женщинами. Точная балансировка.

На следующее утро Леони наскоро позавтракала и бегом вернулась в барак, чтобы поговорить с немкой.

– Фройляйн! – окликнула Леони. – Извините меня. Я работаю в... – Она запнулась, пытаясь вспомнить немецкое слово. – В доме больных.