Леони придала своему лицу бессмысленно-приятное выражение, как это не раз бывало во время бесконечных злобных антисемитских тирад, слышанных ею на квартире у мадам Кло. Даже Лукас пускался в долгие и утомительные рассуждения о «мерзких евреях», правда, только спьяну.

Леони пришлось немало потрудиться, чтобы соблазнить лейтенанта Лукаса, а также еще нескольких молоденьких немецких офицеров. Они были симпатичные и опрятные и относились к ней скорее как к даме, а не продажной суке. Она ублажала их в постели воркованием, стонами и страстными выкриками «еще, милый». Когда они приносили ей шелковые чулки и шоколад, она просила их о сборниках немецкой поэзии. Ее разговорный язык заметно улучшился, и,  в конце концов,  они отказались от услуг других девушек. Это спасло ее от ночей с мужчинами, которые никогда не мылись, а также от тех, кто находил удовольствие в том, чтобы причинять женщинам боль.

Обслуживая «своих» клиентов, она работала с полной отдачей, заставляя себя не чувствовать ничего, кроме гордости за собственное мастерство. И теперь она слушала пропитанные желчью речи Лотты все с той же невозмутимой отстраненностью.

– А когда они все про тебя узнают, они тебя опозорят прилюдно. И вышлют. Нет, они тебя камнями побьют. Это ж так по-библейски, да? И поделом. – Лотта упивалась своей безнаказанностью. – Значит, так, потаскуха. Ты скажешь этой ведьме медсестре, что мне лучше. Вода исцелила. Будешь молчать о моем прошлом – буду молчать о твоем. Ну как, договорились?

Леони кивнула.

– А теперь пошла вон отсюда.

Леони вышла, вспоминая тот последний раз, когда она оказалась перед дилеммой, где «да» означало бы смерть, а «нет» – жизнь.

В борделе она еженощно усыпляла себя при помощи пары снотворных пилюль, запитых бокалом дешевого бренди. Так она спала до утра и, просыпаясь, ощущала только голод и жажду. Но однажды утром залп орудийного огня вырвал ее из забытья задолго до окончания действия усыпляющего коктейля.

Леони открыла распухший глаз и увидела кровь на простынях. Челюсть болела. Ноги были все в иссиня-черных кровоподтеках, промежность в синяках. Это была ужасная ночь, и что хуже всего, это был Лукас.

Он ворвался к ней пьяный, с двумя приятелями, потребовавшими своей очереди с девушкой, которая, как он уверял, была так искусна, так услужлива в постели, – несомненно, самая лучшая шлюха в Париже. Она плакала и умоляла, но он ударил ее наотмашь и позволил своему приятелю перевернуть ее лицом вниз и заняться с ней содомией. У одного из них была татуировка СС, ее пришлось целовать. Потом эсэсовец поставил Леони на колени, а Лукас смотрел, и ухмылялся, и онанировал.

Она закрыла глаза и попыталась снова заснуть, но второй орудийный залп согнал ее с постели. За окном, в глубоком узком колодце двора, носилась плотными кругами стайка испуганных голубей. И там, в центре колеблющегося серого пятна, Леони увидела женщину в длинном платье. Она парила в воздухе среди птиц, махала и звала за собой. Леони распахнула окно, вскарабкалась на подоконник и в ту же минуту услышала у себя за спиной чей-то голос: «Нет».

Она обернулась, чтобы посмотреть, кто говорит, но в комнате никого не было. И когда она снова взглянула во двор, голуби были просто голубями, а ангел исчез. Наркотическая галлюцинация.

Леони вернулась под одеяло, думая о голосе, который остановил ее. Это был голос женщины, голос, сказавший «нет» смерти, какой бы легкой она ни была. Это был ее, Леони, собственный голос, сказавший «да» жизни, какой бы она ни была несчастной.

Вечером, незадолго до отбоя, Леони сказала Шендл, что хочет ночевать в лазарете.

– Там лежит одна девушка из Лозанны. Очень застенчивая. Ни с кем не говорит. А у нее жар. Надо бы мне с ней посидеть. Как ты думаешь, разрешат?

– Ой, да просто иди, и все, – махнула рукой Шендл, расстроенная и уставшая после долгого дня догадок и црикусывания языка.