– Ой, да просто иди, и все, – махнула рукой Шендл, расстроенная и уставшая после долгого дня догадок и црикусывания языка. – Что они нам сделают? Увидимся утром.

– Спокойной ночи. – Леони поцеловала ее в щеку, стыдясь того, как легко, оказывается, лгать лучшей подруге.

Добежав через вечерние тени до больницы, она задержала дыхание, как будто собиралась нырнуть. Зная, что в клинике в этот час никого нет, она достала ключ из-под отставшей половицы, вошла и заперла за собой дверь.

Медленно нащупывая дорогу в кромешном мраке, Леони нашла стол Алицы, открыла ящик, где были спрятаны сладости, опустилась на пол и не торопясь рассосала во рту сахарный шарик, наслаждаясь конфетой и одиночеством.

Леони не могла припомнить, когда в последний раз оставалась совсем одна. Мадам запретила ей запираться в комнате после того, как застала ее с опасной бритвой в руках. И вовсе Леони не пыталась покончить с собой. Ей в точности было известно, как глубоко можно резать и в какой момент остановиться. Она покосилась на ящик, где хранились иглы и скальпели, но он был заперт на ключ, с которым Алица никогда не расставалась.

Леони села в проходе между койками и ощупала подол своей юбки. Задыхаясь от волнения, раскрыла английскую булавку. Попробовала пальцем кончик. Он не затупился.

Леони сняла башмаки и носки, бережно взяла себя за левую ступню и подождала, пока успокоится дыхание. Потом, уперев колено в щеку, вонзила острие булавки между пальцами ноги. Тихо ахнув, Леони с наслаждением ощутила, как боль вытесняет все страхи и мучительные воспоминания.

Не прошло и нескольких минут, как пульс пришел в норму. Леони медленно вытащила булавку, сдавила крошечную ранку, собрала мизинцем теплую кровь и лизнула соленую каплю – в точности так, как она не раз проделывала в борделе. Ведь именно там она придумала этот безмолвный ритуал наказания и очищения.

Она не торопилась. Восемь уколов: сначала одна ступня, потом другая; последний – самый болезненный – между безымянным пальцем и мизинцем. Леони прислонилась спиной к койке и закрыла глаза, смакуя момент передышки, – момент, когда она была наиболее близка к умиротворению.

Алица нашла ее утром, на полу: она мирно спала, прижавшись к полу щекой, полностью одетая, в аккуратно зашнурованных башмаках, зажав ладони между коленями.

Понедельник, 8 октября

Раннее утро было у Шендл любимым временем суток. Ей нравилась короткая прогулка от барака до кухни, когда воздух еще прозрачен и неподвижен и в нем не висит пыль, поднятая сотнями ног. Ей нравилось, что горы каждое утро бывают разного цвета – то серыми, то голубыми, то золотистыми, в зависимости от облаков и высоты солнца над горизонтом.

Но этим утром она видела только землю у себя под ногами.

Всю ночь Шендл мучили кошмары. Она все время куда-то бежала – сначала за поездом, потом за ребенком, потом еще за чем-то, чего уже не вспомнить. А с тех пор, как проснулась, ей не давал покоя вопрос: кто покинет Атлит, а кто нет. Надо во что бы то ни стало добиться ответа от Тирцы и Натана. Шендл не позволит им прогнать ее, как вчера. Она с места не сойдет.

Натан с кружкой в руках уже торчал на кухне. Прислонясь к разделочному столу, он наблюдал, как Тирца нарезает огурцы.

– Доброе утро, товарищ, – поздоровался он. – Где вы были? Мы тут уже давным-давно работаем не разгибаясь.

Тирца сердито взглянула на него. Под глазами у нее залегли темные круги: она явно гоже не очень хорошо спала.

– Побег сегодня ночью, – сообщила она.

– Сегодня? – переспросила Шендл. – Иракцы сегодня бегут?

– Не только они, – встрял Натан. – Все. Весь лагерь.

– Но тут же... – Шендл быстро подсчитала в уме, – тут человек двести как минимум.