– Какая из меня мать, – отмахнулась Теди.

– И из меня, – подхватила Леони. – Я даже в куклы никогда не играла, сколько себя помню.

– Это неважно, – возразила Шендл. – Мы выйдем замуж, у нас появятся малыши, и они нас изменят. Я такое уже видела. Даже женщины с татуировками на руках, даже те, которые разучились улыбаться, даже они – стоит им в первый раз взять ребенку на руки, как у них глаза светиться начинают.

– Но детям-то зачем такое бремя? – заметила Теди.

– Дети этого еще не понимают.

– Не обманывай себя, – возразила Леони. – Они все чувствуют, даже если не могут выразить это словами. И несправедливо превращать ребенка в источник собственного счастья. Теди права. Это непосильное бремя. И люди делают только хуже, когда называют своих детей в честь мертвецов.

Шендл подумала о своем брате Ноахе.

Теди подумала о своей сестре Рахиль.

– Мне вот, например, нравятся новые имена, – сказала Леони. – Ора, Йехуд, Идит. Как будто чистая страница. Хотя я все равно не собираюсь заводить детей. Не для меня это.

– Ерунда, – усмехнулась Теди. – Выйдешь отсюда, а через пять минут уже глядь – замужем и с пузом.

– Все мы и замуж выйдем, и детей нарожаем. Такова жизнь, – рассудительно заметила Шендл. – Но сначала нам надо помыть посуду. Тирцы до сих пор нет, так что можете мне помочь ликвидировать бедлам, который я на кухне учинила.

Вечером, когда потушили огни, Шендл лежала в постели, пытаясь заставить себя поверить в то, что это ее последняя ночь в Атлите. Завтра все переменится. Снова. Навсегда.

Слушая мерное дыхание спящей подруги, Шендл жалела, что не может ничего рассказать Леони, и вдруг поняла, что они могут больше никогда не увидеться. В Палестине людей без семей – таких, как они, – рассылали по кибуцам для «абсорбции». Слово это одновременно смешило и пугало. Забавно думать, что тебя впитают, как капельку воды полотенцем. Но уж очень это похоже на безвозвратное исчезновение.

«Ну-ка, быстро прекрати! – приказала она себе. – Здесь не такие уж большие расстояния. Может статься, мы еще будем друг к другу в гости ездить. И дети наши дружить будут. И состаримся рядом. А может, и нет. В любом случае, мы отправимся туда, куда нас пошлют».

Шендл повернулась на другой бок и закрыла глаза, но, прежде чем успела заснуть, кто-то положил руку ей на плечо.

На краю ее постели сидела Зора.

– Ты обещала рассказать, что происходит.

– Только не сейчас, – взмолилась Шендл.

– Сейчас, – твердо сказала Зора, ясно давая понять, что не сдвинется с места.

Шендл приподнялась и зашептала ей на ухо:

– Завтра ночью мы все убежим отсюда. Пальмах организует массовый побег. Уходят все.

Зора недоверчиво прищурилась:

– И Эсфирь тоже?

– Вроде да. Вообще-то... я не знаю.

– Она пойдет с нами. Знаешь ты это или нет.

– Она ведь даже не мать этому малышу, верно?

– И что? Она жизнью рисковала, чтобы его сюда привезти. А все остальное ерунда, – сказала Зора, сглатывая непрошеные слезы.

Шендл была потрясена. Почти все – и она в том числе – не хотели иметь с Зорой дела, считая ее озлобленной, неприятной и не умеющей сочувствовать. Но теперь Шендл вдруг поняла, что сочувствие к Эсфири и ее сыну превратило неукротимую Зорину энергию в нечто совсем другое – по-прежнему яростное, но более не свирепое.

– Так она идет с нами? – прошептала Зора – требовательно, но в то же время умоляюще.