Сразу я не ответил, потом все‑таки кивнул.

– Твоя нерешительность красноречивее любых слов, Джим. Тебе больно, ты раздражен, но тебя учили не распускать нюни – вот ты и стараешься, чтобы никто не заметил твоей боли. Но так не исцелиться, напротив – раздражение лишь усугубит боль. Хуже другое: ты даже не подозреваешь, что не одинок и ничем не отличаешься от тысяч других людей, обращающихся к нам каждую неделю, и столь же самонадеянно полагаешь, будто твоя болячка настолько неповторима, что ее надо холить и лелеять всю оставшуюся жизнь. Можно задать тебе один вопрос?

– Какой? – спросил я со злостью.

– Что ты этим выиграешь? – А?

– Продолжаешь дуться? Очень глупо с твоей стороны. Я промолчал. Он обложил меня со всех сторон. Спустя несколько секунд до меня дошло, что доктор Дэвидсон прав.

– Ладно, – выдохнул я с облегчением, почти с покорностью. – Вы убедили меня. Что дальше?

– Ты слишком торопишься, Джим. Мне пришлось быть резким, чтобы заставить тебя прислушаться к моим словам. Надеюсь, ты понимаешь, что я работаю на результат?

Я пожал плечами:

– Да, наверное.

– Вот это и называется настоящим состраданием: я разговариваю с личностью, а не с симптомами.

– О! – вырвалось у меня.

– Как видишь, чтобы вести себя неадекватно, вовсе не обязательно быть ненормальным. Все мы немного сдвинуты в ту или иную сторону. Обычно потому, что не владеем всей информацией. Иногда потому, что другому нас никто не научил. Но в большинстве случаев адекватно мы ведем себя лишь тогда, когда прислушиваемся к тому, что происходит вокруг, и реагируем на то, что мы действительно слышим, а не на то, что послышалось. Вот так человек делает себя нормальным.

– О! – снова воскликнул я, не зная, принимать мне это или нет.

– Я понимаю, – заметил доктор Дэвидсон. – Ты сомневаешься, можно ли согласиться с подобным определением. Это обычная реакция – поспорить и даже оказаться правым, но не надо доказывать свою правоту, Джим. Просто посмотри и постарайся понять, как это можно применить с пользой для себя в сложившихся обстоятельствах. Договорились?

– Хорошо, – сказал я. – Попробую.

– Отлично. Спасибо. – В голосе доктора Дэвидсона послышалось удовлетворение, словно он добился чего‑то важного. – Ну а теперь позволь познакомить тебя с последней парочкой аргументов. Язык – концентрированное выражение мыслей, так?

Я кивнул:

– Это аргумент с бородой.

– Кто ясно мыслит, тот ясно излагает, так?

– Конечно.

– Хорошо. Значит, все, что способствует усовершенствованию способностей к общению, одновременно помогает самоисцелению, причем немедленному, как ты и настаиваешь. Например, наша беседа.

– Пока я не чувствую никакого исцеления.

– Я не закончил, – спокойно заметил доктор Дэвидсон. В его голосе мне послышалась усмешка.

Расцепив руки, я откинулся на спинку кресла. Что ж, мы тоже умеем играть в такие игры.

– Конечно, но до сих пор мы занимались только разговорами. Это меня успокаивает, но все остальное в мире – поперек горла.

– Разумеется, коль скоро ты здесь.

– А?

– Ты никогда не замечал, что все беседы, в которых ты участвуешь, имеют нечто общее?

– Что именно?

– То, почему ты здесь. Ты никогда не соглашаешься ни с кем, не так ли?

– Это нечестный прием…

– Разве я обещал быть честным? Но это правда, не так ли? Какой доход ты получаешь от всех этих разговоров, Джим?

– Не понял…

– Ты получаешь прибыль.