Бори все еще стояла под дождем капель, но улыбка уже сошла с ее лица. В субботу Сильвия станет госпожой Галамбош. Этого могло и не случиться, если бы она, Бори, несколько месяцев подряд не прятала бы письма в утробу орла и не носила бы Сильвии ответы на них; не натравливала бы Пишту на его мать и не стращала бы его тем, что если он не придет на свидание, то Сильвия покончит с собой… И как только она могла молоть такую чушь?

Настроение испортилось. Бори вытерла насухо пол в ванной и вернулась к отцу. Он читал юмористический журнал «Лудаш Мати» и время от времени улыбался. Тогда обычно незаметные морщинки в углах его глаз разбегались по всему лицу. Бори, стоя в двери ванной комнаты, смотрела на отца и думала, что, по сути дела, она ничегошеньки о нем не знает. Даже разглядывает его пристально, как Жана Марэ в кино, впервые в жизни. О ком угодно она знает, наверное, больше, чем об отце: о Бриджит Бардо, артисте Миклоше Габоре, о Пиште Галамбоше.

Стоило в класс прийти новой девочке, как они уже на первой перемене расспрашивали наперебой, кто такая, откуда взялась. До следующего звонка все самое важное о новенькой уже было известно. Но как познакомиться с человеком, которого, кажется, знаешь всю жизнь и, как видно, совсем не знаешь?

— Чего тебе? — подняв глаза на нее, спросил отец.

Бори, смутившись, покачала головой. Отец, вероятно, только посмеялся бы над ней, узнав, что за мысли у нее в голове. И Бори принялась наводить порядок в комнате. Потом, захватив с собой корзину, спустилась в подвал за дровами. Миши показал ей перед отъездом, как колоть дрова. Закончив работу, огляделась, взяла метлу и подмела подвал. Уже выходя на лестницу, столкнулась с отцом.

— А я было думал, ты сбежала, — улыбнулся отец. — Пошел на поиски: смотрю, целый час прошел, а тебя все нет. Дверные ручки драила?

— Нет, в подвале убирала.

Они вместе вернулись в квартиру. Бори мыла руки, а в ушах звучали отцовские слова: «Дверные ручки драила?» Так отец всегда спрашивает маму, когда она слишком долго наводит чистоту в доме.

«А я только в подвале убирала, — подумала Бори. — Только…»

А почему «только»? А если и окна вымыть, и лестницу, и выходящие во двор галереи на всех этажах вычистить, пороги и ступеньки, крышки мусорных ящиков, прачечную комнату и бомбоубежище, чердак, медные дверные ручки и перила лестниц? Словом, все как есть? Все?! А что, если попытаться ради мамы выиграть на этот раз соревнование?

— Я смотрю, ты здорово разгорячилась, — сказал отец, когда она вернулась из ванной. — Отдохни немножко.

Но Боришку разгорячила не работа, а волнение. Отец наверняка не разрешит ей затевать генеральную уборку в доме — ведь он уже и рукой махнул на соревнование. В разговоре с Цилой он так и сказал: «Ничего, выиграем в следующий раз, под четвертое апреля». Если сказать сейчас отцу о ее намерении самой сделать генеральную уборку, он либо запретит, сославшись на то, что это дело, заведомо бессмысленное, либо захочет сам помогать ей, о чем не может быть и речи. Во-первых, уборка — ее долг перед матерью, во-вторых, отец уже не молод, чтобы целый день водить троллейбус, а потом еще дома столько работать. Но разве обязательно говорить об этом отцу?

Боришке не впервой скрывать от родителей свои намерения и дела, совсем не похожие, правда, на ее сегодняшний замысел! Она, конечно, не рассказывала о том, что в то время, как весь класс поехал на экскурсию в Тату, они с Сильвией пошли в кино; не передала маме и то, что портниха сомневается, действительно ли юбку нужно кроить такой узкой и короткой… Даже о своем согласии работать летом она сказала отцу лишь тогда, когда убедилась, что он одобряет ее решение.

А сейчас ведь отец против того только, чтобы она работала днем, а насчет ночи он ничего не говорил.