У меня были и другие причины молчать. Кинозвезды, видимо, все поголовно асы скоростного чтения. Когда после ленча я прискакал в «Эшбери», там уже поджидала многочисленная засада, и все как один метили мне в лицо, причем одновременно. Кто-то метко плюнул, кто-то отвесил пощечину, кто-то высказал все, что обо мне думает, кто-то потряс кулаком, а кто-то — судебной повесткой. В числе участников были: заплаканная Среда в сопровождении негра величиной с Наба, крайне заботливого и назвавшегося Бруно Биггинсом, телохранителем Лорна. Старый князь Казимир жаждал встретиться на рассвете в Сентрал-парке, выбор оружия за мной. Геррик Шнекснайдер с тем же пломбирным причесоном рвался защищать интересы Гопстера. Истошно голосящий упырь представился как Хоррис Толчок, поверенный Лесбии... В конце концов мне пришлось позорно бежать, и, с телефоном на коленях, я затихарился в гостиничном баре. Начинало смеркаться; весь день Филдинг разъезжал с миротворческой миссией, и накал страстей несколько спал.

Но только не моих. Выйдя навстречу Мартине с хорошим запасом, я успел прочесать недра Таймс-сквер, нижних Сороковых, верхних Тридцатых. В темном проулке я увидел черный навес, который мои ноги узнали прежде меня самого, поскольку я споткнулся и, пригибаясь, похромал вперед, как раненый солдат под огнем. «У Зельды». Я подошел ближе. Ресторан и дансинг. Я стал всматриваться сквозь затененное, как у лимузина, стекло. Столы, зачехленный рояль. Вид был совершенно нежилой, вымерший, свет серый и нелицеприятный, повсюду пыль и переполненные пепельницы. Клиентура и прислуга разбрелись по саркофагам и вампирским гробам, ждут ночи... Я скользнул в бар напротив и развернул табурет спиной к стойке, лицом к забытому навесу.

— Налейте мне... как это, — произнес я. — Ну, белого вина с содовой.

— Вы уверены? — спросил бармен. Крупный, монолитно сложенный ирландец в чистом белом переднике, словно мясник в начале недели, на старте еженедельного кровопролития. В его руках, в мясницких руках («Бутчерз-армз» — машинально вспомнил я) была зажата пинта виски с кривой мерной насадкой.

— Уверен, уверен.

Он с сомнением отставил «Би-энд-Эф» в сторону.

— А где ваша подружка? — поинтересовался он, опять же без особого радушия, скорее даже откровенно враждебно. Он хочет выставить меня вон, подумал я, а я еще только пришел.

— Какая еще подружка?

— Высокая рыжая. Она вам все время ухо вылизывала.

— Когда это?

— А я почем знаю? Хрен его знает. В субботу, что ли, вечером.

— Это был не я, — привычно сказал я, — это мой брат-близнец. Расскажите-ка поподробней.

Он мрачно мотнул головой. Я предложил ему двадцатку, но он так и не раскололся.

— Я Джон, а он Эрик, — объяснил я.

— У вас? Брат-близнец? — проговорил бармен и отодвинулся подальше. — Нет, приятель, ты один. Одного более чем хватит.

...Рядом шевельнулась Мартина. Наша безмолвная встреча подошла к концу. Она встала и нагнулась извлечь засевшую в платье щепку. Потом взглянула на меня своими миндалевидными глазами. И ничего не произошло. С какой стати каждый раз что-то обязано происходить? С какой стати? Мы пожали друг другу руки, сказали слова прощания. Она спустилась по лестнице на Сорок вторую стрит между Пятой и Шестой авеню и направилась на запад, и вскоре я потерял ее из виду.

И вот я сижу в рукотворной лунной пещере в аэропорту Кеннеди с тройным "Би-энд-Эфм в кулаке, а небо демонстрирует шумный фильм о близком будущем — хороший фильм, кадр за кадром в рамке моего иллюминатора, и оператор классно поставил освещение.