|
Будучи человеком непредусмотрительным, Хукем задолжал арендную плату моему деду, который, как я имею основания опасаться, был далеко не самым человеколюбивым кредитором на свете. Когда я возвращался домой из Лондона, мой добрый покровитель сэр Питер Дени дал мне две гинеи, а миледи его супруга — еще одну. Если б я получил эти деньги в начале своего достославного визита в Лондон, я бы их, разумеется, истратил, но в нашем маленьком Уинчелси не было никаких соблазнов, если не считать охотничьего ружья в лавке ростовщика, о котором я давно уже мечтал. Однако мосье Трибуле просил за ружье четыре гинеи, у меня же было всего только три, а залезать в долги я не хотел. Ростовщик готов был продать ружье в кредит и несколько раз предлагал мне эту сделку, но я мужественно отказывался, хотя частенько слонялся возле его лавки, то и дело заходя полюбоваться великолепной вещью. Ружье было превосходной работы и приходилось мне как раз по плечу.
— Почему бы вам не взять это ружье, мистер Дюваль? Четвертую гинею вы сможете уплатить, когда вам будет угодно, — сказал мне однажды мосье Трибуле. — Многие господа к нему приценивались, но мне, право, было бы жаль, если б такая отличная штука уплыла из нашего города. Когда я — наверняка уже в десятый раз — беседовал с Трибуле, в лавку явилась какая-то женщина, принесла телескоп, заложила его за пятнадцать шиллингов и ушла. — Как, разве вы не знаете, кто это такая? — спросил Трибуле (он был отчаянным сплетником). — Это жена Джона Хукема. После беды, которая стряслась с Джоном, им приходится очень туго. У меня тут хранится еще кое-что из их добра и, entre nous , у Джона очень строгий хозяин, а срок аренды уже на носу. Я отлично знал, что у Джона строгий хозяин, ибо это был не кто иной, как мой собственный дед. "Если я отнеси Хукему три золотых, он, быть может, наскребет остаток аренды", — подумал я. Он так и сделал, и три моих гинеи перешли из моего кармана в дедушкин, а охотничье ружье о котором я так мечтал, купил, наверное, кто-нибудь другой. — Это вы дали мне деньги, мистер Дени? — прохрипел бедняга Хукем. Осунувшийся от болезни, он, сгорбившись сидел в своем кресле. — Не могу я их брать, нельзя мне их брать. — Ничего, — возразил я. — Я хотел купить себе игрушку, но раз вас надо выручить, обойдусь и так. Несчастное семейство принялось хором благословлять меня за доброе дело, и не скрою, что я ушел от Хукема весьма довольный собой и своим великодушием. Не успел я выйти от Джона, как к нему явился мистер Джо Уэстон. Узнав о том, что я выручил бедняка, он разразился страшными проклятьями и, обозвав меня негодяем и наглым выскочкой, в ярости выбежал из дома. Матушка тоже прослышала об этом деле и с мрачным удовольствием выдрала меня за уши. Дед промолчал, но когда миссис Хукем принесла мои три гинеи, преспокойно положил их себе в карман. Я не особенно хвастался этой историей, но в маленьком городке не бывает тайн, и этим весьма заурядным добрым поступком я снискал себе большое уважение. И вот теперь, как ни странно, сын Хукема подтвердил мне то, на что намекали доктору Барнарду священники из Слиндона. — Поклянись, что ты никому не скажешь, Дени! — воскликнул Том с тем необычайным жаром, каким мы отличались в детстве. — Поклянись: "Разрази меня гром на этом месте!" — Разрази меня гром на этом месте! — повторил я. — Ну так вот: они — ты знаешь кто, эти джентльмены — они хотят тебе насолить. — Чем же они могут насолить порядочному мальчик? — О, ты еще не знаешь, что это за народ, — сказал Том. — Если они хотят кому-нибудь навредить, то ему несдобровать. Отец говорит: кто станет поперек дороги у мистера Джо, тот непременно плохо кончит. |
