– Зачем он решил бежать, идиот!? – воскликнув, спросил Казарян у еще одного трупа, у себя, у всех. За всех ответил Иван Фролович, тоже выкарабкавшийся из «газика». Без эмоций ответил:

– Отсюда по прямой до Жоркиного хутора верст десять – двенадцать. Надеялся до него добраться. Там у них основная база.

– У вас, – поправил его Смирнов.

– У нас, – охотно согласился Иван Фролович.

Казарян снял с трупа наручники и спросил у Смирнова:

– Его с собой возьмем?

– Пусть здесь лежит, – решил Смирнов. – Здесь непуганое зверье не ходит. Ветками прикроем и пусть до приезда бригады лежит.

* * *

В час дня, в тринадцать ноль-ноль, въехали в Нахту. Смирнов с приличного хода с визгом тормозов остановил «газик» у крыльца райкома партии.

– Ты пока певца здесь постереги, а я к Лузавину заскочу, – сказал он и, поднявшись на крыльцо, исчез в торжественном антрэ.

– Лузавин у себя? – рявкнул на дежурившего милиционера.

– Нет, и сегодня не будет, – с удовольствием ответил тот грубому подполковнику.

Выскочил, сел за руль и подъехал к гостинице. Бурно кипел, но пар пока не выпускал. Сказал спокойно, насколько мог:

– Рома, пускай артиста сразу же за мной. И сам перекрывай его так, чтобы никто на нем наручников не видел.

– Куда вести-то его?

– Куда, куда! К тебе в номер, конечно!

Эдаким слоеным пирогом они проследовали через вестибюль, поднялись по лестнице на третий этаж, открыли казаряновский номер. Вроде никто ничего не заметил.

– Куда мне? – покорно поинтересовался Иван Фролович, войдя в номер.

– В спальню, – распорядился Смирнов. – Если лечь захочешь – только на коврик, на кровать такому грязному – ни-ни!

Певец удалился в спальню. Смирнов прикрыл за ним дверь и молча пальчиком поманил Казаряна за собой, в ванную. Казарян сел на край ванны, а Смирнов на стульчак.

– Что я тебе говорил, что я тебе говорил? – свистящим шипеньем вырвался накопленный пар из Смирнова. – Подслушивают курвы нас на телефонном узле, и все Лузавину сообщают! Он знает, что в два прилетает генерал Есин, из моего разговора с генералом знает, и смывается в неизвестном направлении!

– Куда он денется? – резонно возразил Казарян.

– Ты прав, некуда ему деться. Но они успели сговориться. Все, все, кто причастен. И нам с генералом сыграют правдивый, просто мхатовский спектакль.

– Но ведь псевдопожары не спрячешь. Не спрячешь не обозначенные на картах дороги, не спрячешь сезонных рабочих, которые на допросах запоют, как кенари, не спрячешь тех, кто распоряжался, кто отдавал приказы.

– Вот именно кто, Рома. Они договорятся, каков предельный уровень. Я думаю, Лузавин все возьмет на себя. Дурацкое дело, все из бездарных ниточек, из дилетантских замысловатых ходов, без толку, без смысла.

– Если бы ты не влез, смысл для них был бы.

– Людей убивают, Рома!

– А ты?

– А я не убиваю.

– А я?

– А ты не убивал, а защищался.

Казарян сходил заглянуть в спальню. Иван Фролович лежал на коврике в позе зародыша и, видимо, чувствовал себя превосходно, ибо уже слегка задремал. Казарян вернулся в ванную комнату и задал вопрос, который мучил его с десяти часов утра:

– Ты специально дал Чекунову возможность застрелить Арефьева?

– Да, – однозначно ответил Смирнов со стульчака.

– Это ужасно.

– Я знаю.

– Жалко мне тебя, Санек, сил нет, – признался Казарян, балуясь с краном: то пускал воду в ванну широкой струей, то превращал ее в дождичек из душевого круглого с дырочками жестяного облачка.