– Будем стараться, товарищ генерал!

– Гриша, – неожиданно вступил в разговор Смирнов, – ты у них на жалованье был?

– У кого? – испуганно спросил Поземкин.

– А ты что – у многих жалованье получаешь? – рявкнул генерал.

– Зарплата, да и вот по случаю… – промямлил испуганный до поноса капитан.

– Не по случаю, а ежемесячно, – холодно поправил его Смирнов.

– Я премию имею в виду…

– И я имею в виду премию, Гриша. За закрытые глаза.

Генерал встал, допил чашку чая, надел фуражку и сказал после длинной паузы:

– Хватит его терзать, Александр. Он же никогда не признается, а они никогда такого нужного человечка на сдадут. Пошли, Поземкин, в твою контору.

Генерал подзадержался, а Поземкин был уже в дверях.

– Гриша, – позвал его Смирнов.

– Слушаю вас, товарищ подполковник, – Поземкин резко остановился и повернулся.

– Гриша, тебя хоть иногда совесть мучает?

– Можешь не отвечать, Поземкин, – вмешался генерал. – Это чисто риторический вопрос. Подполковник Смирнов твердо знает, что совесть тебя не мучает. Пошли.

* * *

Они ушли. Смирнов в одиночестве с удовольствием попил уже не горячего, но еще с букетом чаю, прибрался в номере и отправился по своим делам.

Двадцать лет не мучила подполковника Смирнова маята – рутинная работа рядового оперативника. Там спроси, вон там послушай, где-нибудь поговори, здесь разговори, всюду посмотри и во все подозрительное сунь нос. И все на ножках, на ножках. Старушечьи лица, невнятный лепет алкоголиков, недоуменные глаза незнающих, сжатые рты знающих, и разговоры, разговоры, разговоры. Чтобы пробиться сквозь страх, засевший в каждом.

Последней достал комсомольскую деятельницу Веронику. Успокоил улыбкой, заманил задушевностью, закрутил, раскрутил, расколол до задницы. Когда Смирнов удалился из комнаты заведующей отделом школьной работы, заведующая отделом Вероника рыдала навзрыд.

Он уселся в центре прямоугольника, у клумбы на ближней скамейке. Раскинул руки по спинке извилистого деревянного дивана, вписал туловище и ноги в эти извивы, поднял лицо к солнцу и удивился, что оно уже совсем низко висело в небе. Но все равно лучи, хоть и вечерние, приятно грели.

– Александр Иванович! – в изумлении произнес мужской голос. Смирнов открыл глаза и увидел перед собой Толю Никитского. – Обыскались вас. Жанна, Семен с ног сбились, проститься хотели.

– Сейчас прощусь, – пообещал Смирнов.

– Они уже часа два как рейсом улетели, – рассмеялся Толя.

– А ты что?

– А я с ребятами своими на камервагене.

– Опять с Жанной поссорились, – догадался Смирнов. – Да женишься ты когда-нибудь на ней?!

– Приеду в Москву, разведусь и женюсь, – твердо пообещал кинооператор. – А вы когда в Москву?

– Завтра.

– Тогда счастливо оставаться, – Никитский пожал ему руку и исчез.

– Будь, – пожелал Смирнов, медленно прикрывая глаза для дальнейшего кайфа.

Московский городской гул обычно его усыплял, мигом толкая в дрему, а здешняя тишина заставляла ждать случайного, а от этого неожиданно будоражащего звука. Но приспособился: уловил речитативный шум фонтана, и шум этот, наконец, убаюкал. Не сны – видения в картинках поплыли перед ним: облака небывалой формы и красоты, переливающиеся в плаваньи меж облаков в плавных одеждах, фрегаты под парусами и птицы…

– Сижу я с вами, Александр Иванович, и на заходящее солнце смотрю, – сказал знакомый голос почти у смирновского уха. Смирнов с неохотой открыл глаза и с трудом скосил их налево.