Отсюда надо убираться. Они это знают. В реабилитационной группе, что собирается в подвале, появились двое новеньких. Оба качки и носят рабочие ботинки. Объяснили, что дошли до ручки, вот судья и направил их сюда. Каждый из них в отдельности здоровее целого этажа привычных жильцов «Огненной птицы». Еще один малый проверяет водопровод и канализацию. То и дело бегает зачем-то к своему фургончику, но при этом руки у него чистые, а штаны сухие. Ходит, постукивает по трубам ключом, однако ничего не чинит. На ключе должны были бы остаться следы окалины, а у этого мастера он чистый — понятно, для реквизита.

— Эй, послушайте, — встречает меня смотритель. Ведет он себя донельзя дружелюбно, что может означать только одно: его прижали. — Тут вам кое-что оставили. — Протягивает мне конверт.

Странное дело, если бы я ничего не заметил, то преспокойно отправился бы навестить Стеклянную Стриптизершу, но я не могу не знать то, что знаю. Стоит только выйти, переступить порог, и мне конец — схватят, наденут браслеты. Голос шепчет: «Прыгай». Нет, уже не шепчет, а кричит. Достаю карты, раскладываю на столе. И тут же, словно только того и ждали, стук в дверь. Я спокоен. Стук мне знаком.

— Как мило, что заглянули. Проходите, джентльмены.

Джек и Дылда проходят и останавливаются, как будто ждут, что кто-то возьмет у них шляпы и пальто и предложит бренди.

— Добрый день, сэр, — говорит Джек, как всегда, с пугающей сердечностью. — Вижу, вы нашли себе занятие. Судя по костюму, суд уже начался. — Суд действительно начался и даже приближается к концу, как самолет к горе. — Дела, как я понимаю, обстоят не очень хорошо.

— Джек, я сегодня не в настроении. Что вам нужно? Или просто зашли сказать, что предупреждали?

— Я бы сказал, что сыпать соль на раны у вас и без меня получается.

— Вроде того.

Дылда изучает мои диаграммы, рассматривает препарированных тараканов и делает пометки в черной записной книжечке, которую носит на шее. В ушах у него неизменные наушники.

— Долго еще?

— Не знаю. Может, решение объявят завтра, а может, протянут еще неделю. Слишком много улик. Вердикт, думаю, вопросов не вызывает.

— Вас это, кажется, не очень беспокоит. — Джек качает головой и смотрит на меня как человек, успокаивающий обиженного ребенка.

— Не очень.

— Вы виновны?

Сначала я думаю, что Джек пытается выманить из меня что-то, тогда как Дылда ищет улики. Но, поразмыслив, я понимаю, что ошибался, потому что мое признание никому не нужно. Джек просто читает мои мысли.

— Я чист, если вас это интересует, — говорит он.

— Дело не в этом. Виновен или нет, не важно, — отвечаю я и тут же неожиданно для себя добавляю: — Да, виновен. — Облегчения не наступает. Я не чувствую, чтобы кто-то снял с моих плеч какой-то груз. Словно признался в убийстве Белоснежки. — Мне казалось, я вспомнил, в чем виноват, но нет, не вспомнил.

— На Дезире не всегда можно положиться.

— Пожалуйста… — Реальность догонит сама по себе, так что я хочу только одного: еще немного посмаковать иллюзию, в которой есть ты.