— Вам помочь, сэр? — Водитель в отутюженной синей форме и фуражке выглядит так, словно только что снялся в рекламе.

— Не могу найти свою платформу.

Он протягивает руку за билетом.

— Поедете со мной. — Пробивает талон, записывает что-то и кивает. — Вам сегодня повезло, в вашем распоряжении весь салон. Багаж?

— Нет. Только сумка.

— Пройдите по пандусу и направо. Отправляемся через три минуты.

Я спускаюсь по пандусу. Еще не поздно. За испорченный замок и взломанную дверь можно заплатить. Шанс, пусть и слабый, есть. Судья может отказаться принимать какие-то улики. Адвокат подаст апелляцию. Зачем я это делаю? Только обманываю самого себя. Полдня свободы ничего не решают.

Сворачиваю за угол и вижу один-единственный автобус. Ему лет пятьдесят, но выглядит как новенький. Такие можно увидеть в автомобильных музеях или выпотрошенными и переоборудованными в модные кафе. Хромированные части сверкают, сиденья как будто обтянуты тонкой кожей, словно автобус свалился с неба через какую-то дыру во времени. И я — его единственный пассажир. Осматриваюсь еще раз — за мной никто не наблюдает, никто не отворачивается, не изображает наигранное равнодушие. Вешаю сумку на плечо и шагаю к платформе. Совершенно пустая трата времени, думаю я. Энслингер прав. Подхожу ближе и вижу перед ветровым стеклом табличку с громадными белыми буквами на черном фоне — «Шоссе цветущей груши».

Глава 27

То, что я вроде бы помню, изменилось, а то, что мне хочется вспомнить, нет. Имена, числа, направления, время, формулы — все эти детали выскальзывают из памяти и разбегаются шариками ртути. Движение одной отзывается переменой во всех. Впечатления остаются. Я помню звуки, цвета, запахи и прежде всего прикосновения. Помню рукопожатие Энслингера и Морелла. Помню руку Джека, а вот с Дылдой мы не здоровались, хотя эти двое всегда вместе. И Уайту руку не пожимал, хотя его сынишка отнес меня однажды в машину. Лежа на кровати в «Огненной птице», я ничего этого почему-то не помнил. Зато всегда помнил твои руки. Я ни разу не усомнился в том, что ты реальна, что живешь где-то в этом же городе, и у меня никогда не возникало повода доказывать это себе самому или кому-то другому.

Просыпаюсь на пустынном участке шоссе. Пейзаж за окном, может быть, и показался бы знакомым, если бы в нем присутствовало что-то помимо пыльных кустиков, кактусов и линий электропередачи. Если кто и заходил в автобус, пока я спал, то он уже вышел. Там, где мы остановились, никто не останавливался по меньшей мере десяток лет. Никаких знаков или указателей, только пара наполовину закопанных в песок покрышек.

— Доброго пути, сэр. — Водитель прикладывает палец к козырьку фуражки.

— И вам того же.

Двери закрываются, и автобус уезжает, пустой и чистенький, сверкающий под ярким послеполуденным солнцем. Я стою возле выкрашенных белой краской полукружий спиной к дороге и не спешу, не хочу, боюсь оборачиваться. Провожу пальцами по старой, потрескавшейся от времени и теплой на ощупь резине, подбираю пригоршню пыли. Песчинки просачиваются между пальцами. Я помню, что останавливался здесь раньше, помню, как блестела под солнцем красная «гэлакси». Я играю с песком и радуюсь как ребенок. Наверное, это трудно понять, но впервые за последнее время нечто находящееся за пределами моей головы совпало с тем, что находится в ней. Я поворачиваюсь.

За автострадой останки бетонного динозавра охраняют пустой, заросший травой бассейн и проклятый мотель, примыкающий к заброшенной автозаправке. Подхожу к динозавру. Торчащие ребра арматуры нагрелись за день. Поглаживаю ладонью шелушащуюся зеленую шкуру и впервые с тех пор, как вспомнил твое лицо, чувствую себя счастливым.