Олаф Паульсен отвечать не пожелал. Он гордо выпрямился на твердом стуле и сжал в узкую щель кровоточащие губы.

— Ну что же мне с тобой делать, — вздохнул Тимофей. — Ильзе, — обратился он к девушке, — шла бы ты спать. Ты же уже на ходу дремлешь. А я буду с господином управляющим беседовать. Долго беседовать!

Ильзе, которая уже клевала носом, кивнула и ушла. Акундинов внимательно посмотрел на старика, а потом без размаха ударил его в живот ногой. Паульсен упал вместе со стулом, выругался, а потом насмешливо заявил:

— Ты думаешь, что сумеешь развязать мне язык? Глупый русский ублюдок… Варвары, что вы понимаете в пытках?

Акундинов примерился было пнуть еще разок, но, передумав, спросил:

— А чего же ты просто так мне не скажешь — терпеть, мол, тебя не могу, потому и сдал с потрохами? А?

— Я не желаю тебе отвечать! Вот и все, — гордо заявил старик и добавил крепкое ругательство: — Ферфлюхтен курвинзон!

— Почему же сын шлюхи?! — удивился Тимофей. — Матушка моя — вовсе не шлюха.

— Я бы твою матушку в зад отымел! — злобно ощерился старик редкими зубами. — А потом сделал бы то, что мы с чешками делали, — отымеешь курву такую, а потом вставишь ей в зад пороховой заряд… Вот потеха-то!

— Потеха, говоришь, козел ты драный! Ну ладно…

Тимофей, вытащив из ножен саблю, разрезал на старике его длинную «ночнушку», сопровождая свои действия словами:

— Значит, говоришь, баб любишь трахать? И к девкам молодым пристаешь, когда Декарта не читаешь. Или прямо вместе с Декартом? Ну, сделаю я сейчас так, чтобы ты уже и козу драть не смог!

Ощутив холодную сталь на своих «причиндалах», старик затаил дыхание, но пощады не просил и на вопросы отвечать не желал. «Крепкий, гад! — с уважением подумал Тимоха. — Хрен такого сломаешь… Ну да куда ж ты денешься-то?!»

— А зачем же я о тебя буду саблю марать? — как бы спросил сам себя Акундинов. — Да и тело-то обмывать будут да скажут — куда ж яйца-то делись? Не, мы их тебе оставим, только сплющим немножко. Погоди-ка, старый… солдат, сейчас они трещать будут.

Убрав саблю, палач-самоучка наступил каблуком на самый дорогой для любого мужчины орган.

— Убери… — простонал старик. — Все расскажу…

— Говори, — разрешил Тимоха, немного ослабив нажим, но не убирая ногу.

— Я ненавижу тебя, — признался старик.

— За то, что Декарта твоего не читал, — за это, что ли?

— У шведской королевы не должно быть любовников! Или, по крайней мере, он должен быть порядочным человеком.

— Ну а я-то тебе чем не угодил? — обиделся Тимофей. — Почему это я да непорядочный?

— Вахмистр сказал, что русские объявили награду за твою голову. Ты — самозванец, выдающий себя за сына русского царя. Но если ты настоящий сын царя Василия Шуйского, то это меняет дело, — тогда ты еще хуже… Сын плохого отца не может быть порядочным человеком.

— Это еще почему?

— Я служил в отряде полковника Делагарди, который был верным другом принца Скопина-Шуйского. Я знаю, что либо твой отец, либо твой дядя отравили принца. И это в благодарность за то, что принц спас Москву! Я помню, как русское войско перепилось и его разгромили польские гусары. А мы были единственными, кто не покинул поле боя.

«Мать твою налево! — выругался Тимофей. — Вот ведь как… Сколько ж вас, старых пеньков, в живых-то еще осталось! То и дело натыкаешься на знавших Шуйских…»

— Скопин-Шуйский, если ты помнишь, мне родичем приходился, — напомнил Тимоха.