— Сыночек, — голосила инокиня Степанида. — Да за что же с тобою так?! Что же наделал-то ты такого, чтобы тебя, как татя ночного, на дыбу-то вздернули!

— Он, мать, хуже татя, — веско сказал дьяк. — Он — вор. Супротив самого государя пошел! Именем царским назвался да хотел на русский трон сесть. Помощи военной у татар да у ляхов просил. А ты говоришь, за что…

— Да что же ты такое говоришь-то, боярин? — всплеснула руками женщина. — Каким же таким именем-то царским? Это же Тимошка мой, сын мужа моего законного, Демида Акундинова, царствие ему небесное.

— Пиши, — бросил дьяк писцу. — Значит, говоришь, сын это твой — Тимошка Демидов, сын Акундинов?

— Он самый и есть. Родила я его на Пасху, в этом году тридцать шесть годков исполнится.

«Если доживет…» — подумал Алмаз Иванович, но вслух об этом матери говорить не стал, а спросил:

— Какого он, Тимошка-то твой, роду-племени?

— Из стрельцов мы. Муж, царствие ему небесное, десятником был да сукнами с холстами в Вологде торговал. Как лавка сгорела, так нас владыка к себе во двор взял. А Тимошка, он с детства очень умный да голосистый был, так его владыка в хор взял, певчим. А потом так он владыке приглянулся, что он внучку-то свою за него и отдал.

Выслушав рассказ, Алмаз Иванович виновато потупился.

— Прости, матушка, — сказал он, уставившись в столешницу. — Теперь пытать мы тебя должны. И сами не рады, но что теперь делать.

— Ну что же делать-то, — грустно сказала старая женщина, поднимаясь с места. — Пытайте, коли служба у вас такая.

Кат, глядя на старушку, нерешительно произнес:

— Господин дьяк, а может, не надо пытать-то? Куда ж это годится-то? Старуха ведь совсем… Неловко как-то.

— А мне — ловко? — окрысился Алмаз. — Мне, думаешь, легко? Токмо приказа царского ни я, ни ты, ни кто-либо другой отменить не может. А сказано так — всех видоков по делу о самозванце пыткам подвергнуть.

Палач, чуть ли не со слезами на глазах, подошел к монахине и неловко взял ее за плечо.

— Ты, это… — буркнул со своего места дьяк. — Одежу на ней не сымай. Монашка все ж таки, да руки не выкручивай, а так подвесь. Да и кнутом-то особо не маши.

— Прости, матушка, — повинился кат. — Руки-то дай.

Кат, взяв тонкие старческие руки, покорно поданные старушкой, обвязал их веревкой спереди, а потом подтянул старушку на дыбу… Алмаз Иванович старался отвернуться, чтобы не видеть ничего. Писец вообще сполз со своего места, пытаясь залезть под стол.

— Кнутом давай, — приказал дьяк, чувствуя себя распресукиным сыном.

Палач, взявши кнут, несильно ожег старуху по спине, отчего та тоненько заплакала.

— Давай, матушка, говори — кто сей человек, какого роду-племени, — сквозь зубы процедил дьяк. Потом, заметив, что писца нет на месте, свирепо накинулся на парня, срывая на нем стыд: — Ты, что скотина? Штаны тут протирать вздумал? А ну, все записывай!

— Да что записывать-то? — пискнул побледневший писец, выползая из-под стола.

— То, что тетка сказала, — сын это ейный, Тимошка Акундинов, в Вологде родился. Ну и все остальное тоже пиши. Да, приписку не забудь сделать, что сии показания Соломония-Степанида Акундиниха на дыбе дала. Понял?

— Понял, — кивал писец, лихорадочно орудуя пером.

— Снимай давай, — махнул дьяк палачу.

Кат облегченно вздохнул и кивнул подручному.