…Утром трезвый и гордый Конюхов показал лист желтоватой бумаги, на которой было красиво выведены такие слова:

«Сто тридцать седьмого года июня, во 2 день государь царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси и отец его государев великий государь святейший патриарх Филарет Никитич московский и всея Руси приказали пожаловать сына покойного нашего государя царя и великого князя Василия Ивановича Шуйского Ивана Василиевича Шуйского наместниченьем на Вологде да на Великопермии с тем, чтобы весь доход от оных земель шел в пользу означенного Ивана якоже с вотчины. Велено также, что впредь оный Иван Василиевич Шуйский именовался Иваном Василиевичем Каразейским.

Копию оной записи сделать и передать немедля в Поместный приказ, и отсылать ею в печати и книги купчие.

И сесть свой государь указ записал в указную книгу.

А у подлинного государева указу припись диакона Неупокоя Кокошкина».

В правом нижнем углу красовалась малая государственная печать государства Российского и Великого княжества Московского. Подпись дьяка была заверена почему-то печатью приказа Новой четверти. Печати были срезаны Конюховым со старых грамот, валявшихся в приказах. Для чего он их срезал да таскал с собой, Костка и не помнил… А вот, поди ж ты, сгодились!

— Ух, ты, — только и сказал Тимофей. — Как настоящая! Слышь, а почему Каразейский-то?

— А хрен его знает! — пожал тот плечами. — Фамилия красивая! А тебе-то какая разница?

— Ну, — не отставал Тимофей, — чего ж ты просто не написал — Шуйский? Да и имя бы лучше старое оставил — Тимофей. Как мне к Ивану-то привыкнуть?

— Имена-то у князей Шуйских родовые должны быть — Иван там, али Дмитрий, да Василий, — стал объяснять Костка. — Если Василием тебя назвать, то получишься Василь Васильич. Не то… А Дмитрием-то — слишком уж на Лжедмитрия похоже… А вот Иван-Иоанн — оно и попроще, да и поцарственнее будет. Ну а просто царевичем Шуйским тебя назвать, так спросят: а где же ты раньше-то был, царевич Шуйский? Откуда такой взялся? А Каразейский… Ну, не хотел царь Михаил, чтобы кто-то на Руси фамилию Шуйских носил…

— А! — протянул Тимофей. — Понятно… Слышь… — встревожился вдруг он, — а печать-то наша… не придерутся?!

— Кто знать-то будет, для чего наша печать ставится? — беспечно отмахнулся друг. — Знают только, что приказ Новой чети сборами с кабаков московских да землями новыми занимается. А что, в Вологде да на Перми новых земель нет? — горделиво вскинул бороденку Костка, а потом жалостливо попросил: — Может, теперь-то нальешь?

— Заслужил! — удовлетворенно кивнул Тимофей. — Вот только, — спохватился вдруг он, — за водкой-то в харчевню идти придется.

— Ну что же делать, — кивнул Костка. — Все равно завтракать идти.

Хозяйка, что сдавала друзьям чуланчик, предлагала было харчиться у нее. Мужики в общем-то не возражали… Но из-за старухиной слепоты в пирогах порой попадалась сажа, а в щах плавали такие жирные тараканы, что их можно было бы перепутать с убоиной… Посему беглые приказные предпочитали столоваться в харчевне на постоялом дворе. Тем более что и своих лошадей они пристроили (не за бесплатно, конечно же) в тамошней конюшне.

Городок имел четыре кабака и два шинка. Друзья, успевшие побывать во всех, разницы между ними не увидели. Ну разве что в кабаках служили русские и малороссы, целовавшие крест в том, что не будут лить воду в водку (но водку-то в воду им никто не мешал лить!), а в шинках — евреи, которые ни в чем и ни перед кем не клялись.