К столу подбежал хозяин, притащивший не только просимое, но и извечные русские закуски — соленые огурчики и тертую редьку.

— Может, горячего? — вопросительно посмотрел Матюха на старика, но тот только отмахнулся.

— А ведь уважают тебя, — промолвил Тимофей, размышляя — а стоит ли спрашивать, как зовут стрельца? Тот, однако, назвался сам:

— Пирогов я, Микола. Можешь дядькой Миколой звать. Или, как народец тутошний, — дядькой Мыколой. А уважают потому, что я тут стрелецким головой служу. Еще бы не уважать, коли в городе-то ни татей, ни разбойников нет. А ведь после того, как от Польши-то к России городок перешел, — кого тут только не было! И разбойники, и конокрады! Про мелких татей так и вообще не говорю. Ну а теперь подчистую вывели!

— Как и удалось-то? — с удивлением спросил Акундинов.

— Да просто, — встряхивая полуштоф и открывая крышку, сказал дядька Микола. — Отчего в городах-то русских всякая шушера себя вольготно чувствует? Оттого, что власти им попустительствуют. Воеводы да старосты губные взятки берут, потому глаза закрывают. Ну а коли власти глаза закрывают, то народ-то и терпит, боится.

— И, что, неужто взяток никто не берет? — засомневался Акундинов, опрокидывая свою чарку.

— Ну как же без этого! — усмехнулся дядька Микола. — Без этого у нас ни в жисть. Только все зависит от того, за что брать и сколько! Служил я как-то в Орле, так там воевода со всех татей десятую долю имел. Ну а кто из посадских, что на татей с челобитной ходил, так и уходил ни с чем.

— А у вас в Новгороде?

— У нас, Тимошка, все просто, — степенно ответил стрелец, выпивая. Занюхав редькой, продолжил: — Мы ведь вначале со скупщиками покончили, с торговцами ночными. Ежели их не будет, то куда тати барахло-то понесут? На базаре-то стоять не будут. По мне, скупщики хуже, чем любые тати. Тать-то, он хоть жизнью да свободой рискует… А эти?

— Это точно, — согласился Акундинов, вспоминая мерзкого старикашку, которому за бесценок отдал все нажитое.

— Ну а когда с ночными купцами покончили, так сразу и легче стало. Тати, кто побойчее да пошустрее, в другие города подались. Кто не успел, так тех сами посадские и выдали. Ну а воевода наш велел, кого споймали, в Разбойный приказ не отправлять, а прямо на месте и повесить. Потом, правда, из приказа дьяк приезжал, ругался, да уж и поздно было.

— Ну, молодцы! — искренне сказал Тимофей, подумав, что будь в Русском государстве побольше таких воевод, так и жить-то в нем было бы куда как легче!

— Ну, молодцы-то молодцы, а вот как с тобой-то мне быть?

— А что со мной-то? — насторожился Тимофей. — Сам же сказал — ты нас не видел, мы тебя не видели. Ну а потом и разойдемся. Ты к себе, а мы — дальше…

— А вы в Польшу навострились?

— Туда, — не стал отпираться Акундинов. А чего отпираться-то? Вон она, Речь Посполитая, верстах в десяти будет…

— И кому же ты там нужон-то будешь? — прямо в лоб спросил дядька Микола. — Кто там тебе, дурню, жопу-то оголит? Там что, своих босяков мало? Что ты там делать-то будешь? Ты ж приказной. Думаешь, в Польше своих грамотеев не хватает? Ты на каком языке грамотки-то составлять собираешься?

— По латыни немножко разумею, по-гречески, — с обидой обронил Тимофей.

— А там что, без тебя латинистов да греков нет? Так в Кракове-то целый университет есть, где грамотеев как блины пекут.