— Научусь, — твердо стоял на своем парень. — Дело нехитрое. Ляшский, он на русский похож.

— Научишься, — не стал спорить стрелец. — Только когда? К морковкину заговенью? А до той-то поры лапу будешь сосать? Хорошо, ежели ты к пану какому знатному прибьешься, объедалой-опивалой. Так и там за красивые-то глазки никто поить-кормить не станет. Будешь навроде холопа — подай-принеси, да у пана на запятках кареты ездить станешь… В наемники подашься? Ну, положим, возьмут тебя в королевское-то войско. Куда? У гусар ляшских одежа-то красивая — шлем медный, да зерцало, да крылья здоровущие. Но на это-то все свои деньги треба. В пехоту? Так в первом же бою тебя, дурака, и убьют.

— Пускай! — не уступал Тимофей. — Да ведь вопрос еще — убьют али нет. Да и не боги горшки-то обжигают!

— Ладно, — устало вздохнул дядька Микола, покосившись на бутылку, но наливать не стал. — Положим, у тебя, у дурня, все хорошо сложилось. А вот как с верой-то православной жить будешь? Ведь поляки-то тебя в католичество заставят перейти. И тогда что? Схизматиком станешь? Веру дедовскую продашь, как Иуда? Сволочь!

— Ты, дядька, меня раньше времени не сволочи! — разозлился Тимоха. — Я вот не посмотрю, что ты батьке моему другом был, а возьму да в глаз дам!

Пирогов смущенно закашлялся. Действительно, чего это он? Парня-то толком не знает, а уже последними словами кроет…

— Ладно, — виновато потупился стрелец. — Не серчай. Просто уж очень мне долго с поляками-то пришлось воевать. Наливай…

Выпили. Стрелец, нюхая огурец, сказал:

— Ты вот подвоха боишься… Может, правильно, а может, и нет… Если в каждом, кто доброе тебе желает, подвох углядывать, то и жить-то зачем? А от меня никакого для тебя подвоха не будет. Мне же деньги-то с собой в могилу не взять. А может, на старости-то лет да пользу кому принесу… Тем паче сыну друга своего, что жизнь мне спас. У меня как-то, когда мы с князем Пожарским пана Лисовского ловили, фитиль затух. Так Демид того ляха, что саблю уж было надо мной занес, прикладом пищали так огрел, что дух из того вон. Потом уже Демида в Вологду послали, Таможенную избу охранять, а меня сюда, в Новгород-Северский, в стрелецкие головы. Я ж как-никак сын дворянский. В стрельцы-то пошел, потому что поместье мое за Смоленском осталось…

Акундинов слушал, не перебивая. Эх, будь это чуток пораньше, то как бы он гордился своим батькой! А теперь вот… Тимоха поднялся и взял шапку. Потом поклонился Пирогову до земли, как отцу-дядьке, и пошел.

— Спасибо тебе, дядька Микола. Только не возьму я твоих денег. Прощай…

— Эй, Тимошка, да погоди ты… — окликнул его сотник, но тот будто бы и не слышал.

Тимофей, размашисто шагая, шел в конюшню, где, верно, Костка уже заждался. За спиной раздались торопливые шаги. «Вот ведь, старый хрен, увязался!» — с досадой подумал он, отворяя ворота и проходя внутрь.

— Погоди, Тимошка, не торопись! — услышал он голос дядьки Миколы. — Успеешь ты к своим ляхам…

— Ну, так чего сказать-то хочешь? — с досадой сказал Акундинов, оборачиваясь к старику. — Все равно обратно на Москву не вернусь…

— Так это-то я уже понял, — сказал Пирогов, подходя ближе. — Только вот я что тебе сказать хотел… — начал было старик, но не закончил…

За его спиной возник бледный, как мертвец, Конюхов, а дядька Микола зашатался и как стоял, так и упал лицом вперед…

Костка вытащил из-за спины тонкий и длинный нож, хладнокровно, как будто делал это не в первый раз, обтер клинок клочком соломы, внимательно осмотрел его и убрал под одежду.