— Я тебе не хозяин. Никому не хозяин. Сын своего отца, как и тот мороз, что поселился внутри тебя самой.

— Мороз — это неплохо. Наверное, оттого я не зябну снаружи.

— Меньше болтай, знаешь. Если у тебя и вместо сердца получился ледяной камень…

— Никак достучаться хочешь?

— Отвяжись пока, ладно? Не время и не место для заигрываний.

— Скажи имя — отвяжусь.

— Унктоми, Паук. Спи.

Тут Марина с каким-то непонятным ей самой облегчением погрузилась то ли в сон, то ли в забытье — словно в имени заключалось абсолютное объяснение всего, что с ней произошло. В этом забытьи почувствовала, что её снимают с саней и несут куда-то, завернув в меха, и кладут на такую же пушнину.

А когда открыла глаза и повела ими по сторонам — первым, что увидела, был полупрозрачный ледяной свод, низкий и слегка фосфоресцирующий голубовато-зелёным, будто девушка находилась внутри волшебного фонаря. Её пышная постель занимала большую часть круглого помещения: те же холодные морские цвета, будто под водой замёрзла и поникла трава. Единственный тёплый свет шёл от жирового светильника в виде плошки, который стоял у порога.

— Что это такое?

— Куинзи. Иглу, если понятнее. Домик изо льда и снега, — Унктоми сидел на корточках на полу. Он разделся до пояса, оставшись в одних «медвежьих» штанах, и курил трубку с длинным прямым мундштуком и чашечкой из красного камня. «Утешительно, что хоть рот у него нормальный, — подумала девушка. — Раз уж в нём трубка. А по виду — и в самом деле паук».

Широкоплечее мускулистое тело, жилистые, тонкие и длинные руки с выразительными пальцами, круглая голова, обросшая чёрным волосом, разобранным на прямой пробор и скрученным в две косы. Не очень молод и не слишком красив: нос с горбинкой, губы щелью, узкие глаза изнутри бликуют желтовато-алым. Широкие скулы и узкий подбородок делают лицо подобием ромба.

— Наружи холодно?

— А тут особенного тепла не бывает, — объяснил он. — Иначе бы вся плавучая земля потрескалась на айсберги, а талая вода надвинулась на сушу. Хотя понемногу как раз это и происходит.

— Ночь или день? Светится непонятно.

— Ночь, равная полугоду. Это глубинное мерцание вокруг, от мелких существ с самого дна океана.

— Фосфоресценция? Интересно. А что я тут делаю?

— Гостишь у Белого Затмения, Ледяной Тишины и Бегущего Ветра. Это всё отцовы имена: он тебя принёс и уложил на снег прямо перед моими ногами. Посмотрела бы ты, с каким удивлением обнюхивали тебя мои младшие братья! Они тоже родились от него, когда он совокуплялся с волчицами в облике Белого Волка, а с медведицами — Полярного Медведя. Такие же оборотни.

— Час от часу всё чудесатей. А где они?

— Зверюшки? Стерегут снаружи, в туннеле. Здесь им жарковато.

— Ты-то сам хоть от человека родился?

— От женщины, причём красивой. Почти как ты сама. Нас много было, сыновей, потому что Шагающий с Ветрами Странник хотел нами спастись от одиночества. Все, кроме меня, под конец захотели прибить батюшку к земле и забрать у покойника власть. Так что под конец в живых остался один я. Как перст.

— Нет жены?

— Не пошла ни одна. Отца, что ли, боялись — он меня одного удостоил своего личного воспитания.

И Унктоми начал рассказывать, попыхивая трубкой и время от времени глубоко из неё затягиваясь.

— Когда я был ещё совсем мальчишкой, матушка моя ушла на небо, где была её родина — там давно уже стояла типи её брата, Звездного Юноши, и шатры сестёр, которые спускались на землю от любопытства и по нечаянности.