— Ты её видел, ту воду?

— Знаю.

— Кто-нибудь утонул?

— Те, кто шпионил за тобой и хотел нанести нам вред. И заодно кое-какие посёлки с гостиницами. Что поделать! Кабан по своей природе неспособен на тонкие хирургические операции.

— Они люди. Это подло.

— Они всего-навсего люди. Приучайся.

Умом и плотью Марина пытается сопротивляться магии жаркого, скользкого тела, но Лев одолевает почти незаметно для неё. Гнев перерастает в апатию, апатия — в сладкое оцепенение, оковы и путы — в страсть.

Их двое на нетленных простынях, и Лев по-прежнему её хранит, накрывая собой, таким на диво невесомым. Оделяет лишь частицей своей мощи, окутывает сетью щупалец, невидимой… почти невидимой и неслышимой. Живые плети сплетаются, хмельные лозы ползут по коже, присасываются к сосцам, к каждому родимому пятну или бугорку. Дважды пронзают низ живота, где лобок и ягодицы, ласковыми вопросительными знаками касаются век, ноздрей, ушных раковин и губ, играют с волосами. Нежные, тупые. Разумные, исступлённые. Женщина, окутанная мантией гигантского зверя, хотела бы вырваться из ловушки, но нет желания, неверно — желание сильней самой жизни. Самой смерти.

Так длится век. А потом безгласно распростертую плоть сотрясают ритмичные толчки, с каждым из которых в неё извергается тягучая солёная влага. Навстречу им — такое же содрогание, такая же судорога, свёртывание-развёртывание пружины в часах, что сдвинулись с мёртвой точки. Трепет наковальни под молотом, стук молота о наковальню, меж ними сбиваются, свиваются кованые пряди, плетутся тончайшие золотые кружева живого.

И наступает конец прекрасной эпохи.

…Марина с натугой повернула шею: Лев лежит рядом в полусумраке — человек человеком, а не воплощение животного безумия. Слегка похудел, но вид у него весёлый и самодовольный.

— Что это было, не скажешь?

Он ухмыльнулся:

— Защищал, всеконечно. Чем и как только мог.

— Недаром говорят, что защита на своих собственных условиях практически равна агрессии.

— Так говорил Заратустра, умница моя, — ответил самым мирным тоном.

Поднялся, натянул на гладкую, загорелую кожу исподнее и подошёл к окну:

— Ха. Или вода подступила к галерее, или дом до фундамента просел. Скорее последнее. Давай-ка выбираться отсюда через окно: экипаж на берегу водоёма вроде целёхонек и даже вышел сухим из воды. Он герметичный.

Подал ей широкое тёплое платье с рукавами, сам облачился полностью, отвернувшись к стене.

Марина приняла одежду, рассеянно глянула вниз…

Её руки были загорелыми и совсем гладкими. И ноги.

И — в любимом зеркале — таковы всё тело и лицо.

Разве что из глаз рябины не выпил. Родинок не выцеловал.

— И что — похорошела дико, а всё недовольна? — спросил Лев.

А потом, не дожидаясь ответа (какой тут может быть, к чертям, ответ!) подхватил в охапку, вынес на балкон и мягко спрыгнул вниз, в холодную лужу. Понёс прочь от руин.

— Александра Петровна, — вспомнила со всхлипом.

— Была внизу, когда здание в землю вколотило. Что делать! Я вроде говорил: такие существа рождаются и живут внутри своей оболочки. Прибрежный моллюск.

— Хоть бы вытащить оттуда.

— К чему рисковать? Так у неё хотя бы шанс оживиться будет, и немалый. Впрочем, триста лет — это триста лет, как ни меняй виды на жительство. Элементарно наскучить может.

Втиснул девушку внутрь салона, захлопнул дверцу, но вместо того, чтобы зайти с другой стороны, сказал:

— В самом деле проверю, как там. Зеркало уж точно надо забрать: подарок для твоей чести.