Изменить размер шрифта - +

Мы вываливаем все это добро на стол и, прежде чем нести Менеджеру, берем то, что может пригодиться самим. Тёха забирает бритву и коньяк, Сапог — плеер, я — свитер, Губастый — книжки, Хорек, счастливо улыбаясь, тискает в цыпкастых руках «Тетрис», а Шуня приватизирует все мыльные принадлежности и презервативы.

Жратву мы тут же приходуем по назначению. Домашняя курица, запеченная в духовке, без всех этих чурковатых приправ, которыми обычно ее посыпают в грилятниках, — это такой кайф! Потом Тёха кидает добычу в большой ашановский пакет и идет к Менеджеру.

Нам нечего делать, и, развалившись на диване в блаженной сытой истоме, мы вяло переговариваемся, обсуждая сегодняшний скачок. По всему выходит, что ребята мы лихие, умелые и надо бросать осточертевшую работу в пробках и переходить на благородный скачковый промысел.

Больше всех за это дело агитирует Сапог:

— Мы что, чмошники? Забодало уже бензин нюхать. Иногда так башка болит, что глаза наружу вылазят. А на скачке все классно выходит: р-раз — и полна коробочка: и бабэ есть, и хавчик, и шмотки. Можно не только бухих, а и так…

— Как «так»? — спрашиваю я.

— Ну… — Сапог заминается. — Засечь фраера прикинутого, выцепить в тихом месте и в бубен! Тыдыщь! Тыдыщь! И еще, еще!

Он вскакивает и, размахивая кулаками, начинает показывать, как нужно давать «прикинутому фраеру» в бубен.

— Ага, а потом косари начнут шерстить тут все подряд, — осторожно не одобряет идею Губастый.

— О, зассал сразу! — Сапог подскакивает к Губастому и в шутку начинает молотить его: — Тыдыщь! Тыдыщь!

— Хватит вам! — строгим голосом прикрикивает Шуня, возящаяся с тенями для глаз, и странное дело — Сапог послушно садится на свое место.

— Губастый прав. Если гоп-стопить начнем, нас быстро накроют, — подвожу я итог дискуссии. — Бройлер говорил, что, ступив на территорию закона, мы можем оказаться у него… как это…

— Под пятой, — пищит Хорек.

— Во-во, под железной пятой!

— А пошли вы, — отмахивается Сапог. — Нету уже Бройлера! Он вот все хотел так делать, чтобы всем хорошо. И лежит теперь…

— А правда, — задумчиво спрашивает Губастый. — Где он сейчас?

— В морге, — пожимает плечиками Шуня. — Так всегда бывает: увезут мертвого в морг и, если неделю никто не забирает, хоронят где-нибудь.

— Ты-то знаешь? — недоверчиво ухмыляется Сапог.

— Представь себе, — поворачивается к нему Шуня и кокетливо выгибает подкрашенную бровь. — Сапожок, скажи: так хорошо?

— Зашибись, — бурчит он в ответ и краснеет.

Мне художества, сотворенные Шуней вокруг собственных глаз, не нравятся — тут красно, как с недосыпа, тут сине, как с перепою.

— Зашибись, зашибись! — поет довольная Шуня, кидает в безразмерную сумочку свои косметические причиндалы, закидывает ногу на ногу. — А вот если бы максфакторские тени купить… Сапожок, дай денежку, а?

— С деньгами любой дурак сможет, — солидно басит Сапог и изображает задумчивость.

По его сплюснутому лбу ползут извилистые морщины, обветренные губы шевелятся. Наверное, Сапог хочет обсмеять Шунины словечки про «денежку», но не знает как.

— Да, с деньгами хорошо… — пригорюнилась тем временем Шуня. — Мне Анжеличка рассказывала, что у олигархов, если вдруг они разоряются, сразу импотенция наступает.

Быстрый переход