Я ничего не понял из его объяснений, но послушно взял вожжи, и мы медленно поехали по узкому и длинному мосту. Потом дорогу еще дважды пересекали крупные реки: сначала Ваал[11], затем – Нижний Рейн, и каждый раз отец почему-то отдавал поводья мне.
Когда мы миновали Утрехт и ехали уже по Северной Голландии, примерно в пятнадцати километрах от Амстердама, Аркадий окончательно передал мне вожжи.
– Передай матери, что мой помощник весь день будет следить за вашим домом и охранять вас. А вечером я вас навещу.
Сказав это, Аркадий буквально растворился в тумане.
К дому я подъехал ранним утром. Солнце только-только позолотило края багровых облаков. Воздух был прозрачным и холодным. Когда я остановился и привязал лошадей к ограде нашего дома, от них валил густой белый пар. Не успел я сделать и шагу, как входная дверь резко распахнулась.
Звук этот был похож на выстрел из ружья. Я поднял голову. На пороге стояла мама: босая, в домашнем халате. Ни слова не говоря, она бросилась ко мне и крепко прижала меня к груди. Только тогда она громко всхлипнула, веря и не веря в мое возвращение.
Больше минуты мы так и стояли обнявшись, потом мама отстранилась и, по-прежнему молча, стала внимательно меня разглядывать: глаза, лицо, все тело и, наконец, руки. Она долго смотрела на них, после чего медленно, словно неохотно, повернула их ладонями вверх. Заметив порез на кончике левого указательного пальца, мама не то застонала, не то вскрикнула, и у нее подкосились ноги.
Я успел подхватить ее, не дав упасть на раскисшую землю.
– Не бойся, мама. Все хорошо, – тихо проговорил я. – Меня спас мой отец.
– Твой отец?
Ее лицо напряглось и исказилось гримасой ужаса и боли.
– Аркадий? – спросила она.
Я кивнул.
Мама взяла меня за руку и твердо сказала:
– Пойдем в дом. Нам надо поговорить.
Я обнял ее за талию, и мы двинулись к крыльцу. На пороге я увидел полностью одетого Абрахама, а позади – Герду. Ее темные волосы ниспадали все на ту же шелковую ночную сорочку, сразу напомнившую мне о нашем полночном свидании.
Герда не сказала мне ни слова. Ее большие глаза были полны радости и слез. Я чувствовал: она едва сдерживалась, чтобы не броситься мне на шею. Это не укрылось от Брама, и лицо брата мгновенно помрачнело.
Мы посмотрели друг на друга. Глаза брата были полны боли, а еще я прочел в них упрек. Теперь я не сомневался: он все знает!
Но потом лицо Брама смягчилось, став таким же, как всегда. Передо мною опять был мой надежный и любящий брат. Он сорвался с места, подбежал и обнял меня.
Не знаю почему, но страдания матери я перенес спокойнее, чем его объятия. Здесь я не выдержал и заплакал. Слезы текли у меня по щекам, а я смотрел через плечо Брама на обычно бледное лицо Герды, сейчас порозовевшее от стыда и радости. Я не смел встретиться с нею глазами.
Как и мама, Брам внимательно оглядел меня с головы до пят. Увидев коляску и двух ладных лошадей, он покачал головой и прошептал:
– Откуда все это? И вообще, что с тобой приключилось, Стефан?
В его голосе не было ни осуждения, ни раздражения, только забота и обычное спокойное любопытство.
Одной рукой я обнял его (я радовался, что между нами не возникло отчуждения), другой – маму, и мы втроем поднялись на крыльцо.
– Думаю, вы сочтете меня сумасшедшим, – предупредил я.
– В таком случае ты будешь не первым, – тихо ответил мне Брам и выразительно кивнул в мамину сторону. |