– Папа… Я же тебе ничего не говорила!

– В самом деле? – удивился маркиз. – Тогда как «Рассвет на Золотом берегу» оказался в твоей спальне?

Эжени слабо улыбнулась. Отцовская логика ставила в тупик почти всех, но как он догадался? И какое это имеет значение теперь? Она сыграла с судьбой на жизнь мужа, не понимая до конца, что творит. Чтобы жить дальше, нужно проделать с собственной жизнью то же самое, и… будь что будет!

– Папа, я написала месье Маршану и попросила пригласительный билет на балкон «Гранд-Отеля». – Как объяснить родителям свою в самом деле странную затею, Эжени думала целую ночь. – Пусть меня увидят, а потом мы все поедем в путешествие… Как вы с мамой и хотели.

– Но почему именно это… – маркиз неопределённо пошевелил пальцами, подбирая слова, – действо?

– Там будут все.

– Ты всё-таки пропиталась парламентским духом. Что за обобщения?

– Папа! Я решила.

– Тогда, курочка, тебя нужно проводить, – задумчиво произнёс маркиз, – и я, разумеется, провожу, но мне очень туда не хочется. И тебе не хочется… Зрелище обещает быть омерзительным.

– Оно не для тебя! – быстро сказала молодая женщина. Как же она не подумала об этом! Баронессу де Шавине должен кто-то сопровождать, одну её просто не выпустят из дома… – Я… попрошу кузена Анри.

– Вот и отлично, – одобрил маркиз и вернулся к чтению.

Премьер Маршан прислал письмо и четыре билета на один из балконов третьего этажа «Гранд-Отеля»; он был очень любезен. По невнимательности вскрывшая конверт маркиза сперва удивилась, а потом решила присоединиться к дочери вместе с кем-нибудь из своих почитателей. Растерявшаяся Эжени лихорадочно подыскивала слова, проклиная себя за то, что не попросила ответить на адрес де Шавине, но выручил отец.

– Нет, – ласково сказал он супруге, – нет, дорогая, вы никуда не поедете.

* * *

В половине десятого ландо маркиза миновало заиндевевшие ворота. Предстояло ещё заехать за Дюфуром.

– Но ведь он же напишет, – задумчиво произнёс, узнав об этом, маркиз, и Анри вспомнились последствия его собственного выстрела в Сен-Мишеле. Нет, Поль об этом не писал, он сам узнал о выходке приятеля из газет, зато оказавшийся возле церкви писака в полной мере показал, на что способна бульварная пресса.

«Запоздалый выстрел в Сен-Мишеле… Кокатрис бросает вызов василиску… Пуля в церковной стене… За императорским чудовищем остался выстрел…»

– О чём вы думаете? – тихо спросила Эжени.

Лошади крупной рысью бежали среди пустых, перемежаемых живыми изгородями полей, разбивая копытами хрупкий ледяной хрусталь. Солнце ещё не взошло, но небо из чёрного уже стало чернильно-синим, было холодно. Анри улыбнулся спутнице и почти не солгал, что думает о Шеате. Отпуск закончился; выезжать следовало самое позднее завтра, и никто не знал, когда они с Эжени увидятся снова и увидятся ли.

– Кузен, – молодая женщина заметно волновалась, если б уже рассвело, было бы видно, как она краснеет, – я должна попросить… Нет, я должна объясниться.

Она говорила тихо и бессвязно, но капитан понял, чего от него хотят, и солгал снова:

– Кузина, раз вы настаиваете, я оставлю вас до конца церемонии, но я не могу не рассказать Дюфуру. Он будет вблизи колонны, и если тросы не выдержат…

– Господи! – Она широко раскрыла глаза. – Я опять не подумала! Конечно… Надо что-то делать!

– Поздно, – часом позже отрезал газетчик. – Даже не поздно, бессмысленно. Истерия по поводу страшного басконца, его проклятия и василисков расползлась по всей Республике, а сам покойный стараниями политиков и нашего брата-щелкопёра поминается чаще, чем прошлый и настоящий премьеры, вместе взятые.