– Но из тебя получится чудесная мамочка, Клаудия.

– Я не хочу быть мамочкой, – говорю я настолько убедительно, насколько могу. – Прости, если кажусь тебе эгоистичной. Но, по моему мнению, гораздо более эгоистично рожать ребенка, не будучи всецело преданным этой идее. И я не вписываюсь в этот твой план, Бен.

– Не сейчас? – спрашивает он, снова откидываясь на подушки.

– Не сейчас, – отвечаю я. – И никогда.

Бен сверлит меня ледяным взглядом. Затем качает головой, откатывается от меня и бормочет в подушку:

– Ладно, Клаудия. Думаю, теперь мне все ясно.

        * * * * *

Следующим утром мы собираемся на работу молча. Бен уходит первым, не поцеловав меня на прощание. Затем весь день не отвечает на мои сообщения. Я так расстроена, что отменяю важный обед с известным литературным агентом, а потом по телефону накидываюсь на одного из самых обязательных и пунктуальных авторов за задержку сдачи рукописи.

– Вы же понимаете, что если не предоставите рукопись поскорее, мы не успеем подготовить сигнальные экземпляры для рецензентов? – выговариваю я, ненавидя себя за прорывающиеся в голосе пронзительные нотки.

За что я горжусь собой на рабочем месте – так это за то, что никогда не срываюсь на тех, с кем контактирую. Ни на своего помощника, ни на авторов. Терпеть не могу людей, вмешивающих личную жизнь в профессиональную деятельность, и сейчас про себя думаю, что если на мою работу так влияет простой разговор о детях, то трудно представить, что будет твориться, если у меня на самом деле появится ребенок.

Вечером я перечитываю рукопись и понимаю, что она нравится мне не так сильно, как при первом чтении, когда я решила её купить. Это необычная история любви – и я не могу не гадать, имеет ли отношение мое разочарование в романе к тому, что происходит с моим браком. При мысли, что в этом-то все и дело, меня накрывает паника. Мне отчаянно не хочется меняться. Не хочется перемен в жизни. Засыпаю на диване, мучаясь беспокойством и ожидая возвращения Бена. В какой-то момент слышу, как он, спотыкаясь, вваливается в квартиру и чувствую, как муж нависает над диваном. Открываю глаза и смотрю на него. Волосы всклокочены, от Бена пахнет бурбоном и сигаретами, но он все равно потрясающе выглядит. Внезапно меня одолевает безумное желание просто притянуть его к себе и заняться любовью. И черт с ним, с табачным перегаром.

– Привет, – мямлит он, едва умудряясь выговорить два слога.

– Где ты был? – тихо спрашиваю я.

– Гулял.

– Который час?

– Два с чем-то.

И тут его прорывает. Несет что-то о желании наслаждаться преимуществами бездетной жизни. Я замечаю, что употреблено определение «бездетной», а не «свободной от детей», как мы говорили раньше. И внезапно меня снова накрывает гнев.

– Очень по-взрослому, Бен, – бросаю я, встаю и топаю в ванную. – Нажраться в критический момент. Ответственный шаг для человека, убежденного, что из него получится отличный отец.

Да, это грубо и несправедливо. Бена можно назвать как угодно, но только не безответственным. Но я не отказываюсь от своих слов, а просто оставляю их эхом звенеть в пустоте между нами.

Бен прищуривается, кашляет и гнусавит:

– Пошла ты, Клаудия.

– Нет, пошел ты, Бен, – отбиваю я. Прохожу мимо него и захлопываю за собой дверь ванной. Руки трясутся, пока я отвинчиваю крышечку тюбика с зубной пастой.

Чистя зубы, я вновь и вновь проигрываю в уме состоявшийся диалог. Это наша первая подобная ссора. Мы никогда не говорили друг другу подобных вещей. Хотя у нас и случались жаркие споры, мы ни разу не опускались до обзывательств и ругани. Мы чувствовали себя выше тех пар, которые прибегали к подобным методам выяснения отношений.