— А вы не станете меня стыдиться? — спросила она.

— Как вы можете спрашивать такое?

Она набралась мужества:

— Вы сказали, что хотите жениться на мне и жить здесь, хотя я нахожу это совершенно неприемлемым, или же поселиться в каком-нибудь отдаленном местечке в Шотландии, которое бы походило на здешние края, на Баттермир. Но вы ни разу не заговорили о городе или о вашем поместье, вы не говорили, что возьмете меня…

— В общество? Но именно от общества я и пытаюсь избавиться.

— В конце концов, прежде, чем отказываться, мне стоило бы узнать, каково оно, — возразила Мэри.

— Так и будет. Со временем. Когда мы найдем для себя местечко и построим там гнездышко.

— Такое место, как это?

— Этот край — вы сами. Почему вы отделяете себя от него? Вы выросли в этом местечке.

Она тоже верила в это.

— Но вы… ваши путешествия, ваша политика… они для вас что-нибудь значат?

Вопрос оказался трудным, и Хоуп задумался.

— Мэри. — Он впервые начал предложение с ее имени, это звучало как заклинание.

Он остановился в сочной влажной траве, замочившей росой его блестящие башмаки; и она, после некоторого замешательства, тоже была вынуждена остановиться.

— Мэри, — повторил он, — мы едва знакомы. Хотя, если позволите заметить, есть множество иных способов узнать друг друга, хотя бы даже сегодня вечером, и они лучше тех, какими нам приходилось пользоваться до сего дня. Перед нами открылись потрясающие возможности, и более того, возможности эти таковы, что мы никак не можем в них ошибиться. — В его тоне зазвучала нескрываемая чувственность, и она вспыхнула, но ее румянец не был виден в полутьме. — Но вот чего вы и в самом деле не знаете обо мне, так это того, каким я был в том мире, из которого, как вы представляете, я пришел: армия, Лондон, Вена, Египет, Индия, парламент, поместье моего брата, княжьи дворы по всей Европе… как вы можете судить о моей жизни там? Я расскажу вам, если вы меня попросите. Я даю клятву, Мэри, что согласно своему сердцу и чести я отвечу правдиво на любой вопрос, который вы зададите, даже если ответ может повредить мне в ваших глазах. В этом я могу поклясться.

Собственная искренность разгорячила его, на челе выступили капельки пота, несмотря на свежесть прохладного позднего вечера в конце лета.

— Я хочу обрести свободу. Вы должны понять силу моего желания — быть свободным от всего этого. Я уже прожил большую часть жизни и наконец могу судить, что более всего ценно для меня: свобода, простота, жизнь с единственной женщиной, которую любишь по-настоящему, и еще видеть, как разрастается мир вокруг нее и меня. Я слишком много времени тратил на роскошные одежды, на грандиозные рауты, ассамблеи, на карнавалы жизни, которая проживается на глазах у публики. Я хочу, чтобы за мной никто не наблюдал, желаю спрятаться от других людей: все это я вижу возможным только в вас и в этом местечке, но больше — в вас.

Он взял ее за руку и крепко сжал.

— Мэри… вы правы, что мои идеи противоречат самим себе… почему? Потому что внутри моего сознания разыгралась настоящая буря, когда я сражался за право отринуть от себя старые и связывающие по рукам путы расчетливости. Жизнь в обществе наложила их на меня, сбивая с единственно верного пути сквозь бушующий океан существования. Однажды, на войне, меня завербовали в шпионы… это случилось в Голландии… там-то я и получил этот маленький шрам… тогда мне и дали имя Джон. Конечно, это было сделано из соображений безопасности.