Последняя присела в реверансе, смущенная прямым и в то же время весьма мудреным, с ее точки зрения, обращением Хоупа к ее дочери, которая по-прежнему продолжала хранить молчание. Он кивнул и вышел из дома в серое, сухое утро; озеро лежало перед его взором столь же свинцово-серое, как и тучи.

— Мисс д'Арси… какая радость!

— Полковник Хоуп.

— И миссис Мур! Прекрасное утро, не правда ли?

И опять этот ирландский выговор, подумал Мур: сплошное кривлянье!

Обе женщины, подметил мысленно Хоуп, подгребли к нему, точно маленькие резвые плоскодонки на пруду.

Мисс д'Арси вскоре сумела уединиться с ним, и снова полковник Мур отметил, как ловко его обвели вокруг пальца, однако ему удалось выместить свою злость на жене, сделав ей замечание по поводу ее платья:

— Невероятно неподходящий выбор для такого провинциального места, как это!

Хоуп решил препроводить Амариллис прямо к тому месту, где прошлой ночью между ним и Мэри состоялся такой важный разговор. Девушка шла рядом, опершись на его руку и доверительно склонившись к плечу, хотя никакой доверительности между ними до сих пор так и не возникло. Отчасти выбор Хоупа был обоснован желанием снова посетить этот уединенный уголок, где, как на перевале Хауз-Пойнт, возрождался его дух; отчасти жестоким, хотя и неосознанным пренебрежением к состоятельной молодой сироте.

Он с придирчивостью сурового судьи отметил ее банальные замечания по поводу самого озера, леса, «милого сельского очарования», которым были «преисполнены» сырые, грязные, маленькие перенаселенные домишки. Хоуп был уже столь прочно привязан к этому краю, что воспринимал его как дар свыше: эта долина принадлежала и будет принадлежать ему, и неумеренные излияния чувств лишь раздражали его. Для его привязанности слов не требовалось. Здесь царили мир, рыбалка, друзья, Мэри и безопасность.

— Ку-ку! — воскликнула Амариллис, затем замолчала, вслушиваясь в эхо, и звук ее голоса все-таки родил один отклик. Хоуп ощущал, как мрачность завладевает его душой.

— Я понимаю ваш гнев, — сказала она, — нет… я думала об этом… я думала об этом с тех пор, как мы расстались. Я весьма сожалею… в самом деле… что вас попросили подвергнуться такому унижению. Я не в полной мере понимала… до тех пор, пока сама не стала размышлять об этом, насколько нестерпимым было ваше положение. Насколько невыносимым! Я… конечно же, — она отвела в сторону взгляд и покраснела, — ни разу не заглядывала в это завещание до сего момента. У меня не было ни малейшей возможности предвидеть такой поворот. Но я должна была бы понять. Я виновата уже тем, что мне недостает воображения, чтобы понять ваши чувства. И поверьте мне, сэр, я очень винила себя в последние несколько часов.

Ее слова и в самом деле заставили Хоупа поверить. Она никогда раньше не говорила столь убедительно. Более того, ему раньше никогда не доводилось наблюдать в ней подобную страстность. Этот порыв придал ей особую миловидность, особую привлекательность ее красоте. Пока она говорила, все ее тело напряглось, и Хоуп забавлялся, наблюдая за тем, как довольно большая грудь поднималась мягко и соблазнительно, по мере того, как она с чувством высказывала свои аргументы. Он привлек ее к себе и сжал ее руку в нежном прощении. Она остановилась, сделала полшага назад и посмотрела прямо на него. За ее спиной озеро, лес, холмы; ее лицо сияло в утренних лучах солнца.

— Я стану вам хорошей женой… если ваше предложение остается в силе.

Ее прямота не оставила ему возможности отступления. Кроме того, искреннее безрассудство всегда захватывало его, словно порыв свежего ветра.