— Так оно и будет. И, Мэри, обещаю, вы никогда не потеряете свою свободу. Я не стану тиранично подавлять ваши желания.

Превосходное сравнение, чуточку отдававшее политикой, подумал он. Хоуп вдруг обратил внимание, что речь их стала на удивление цветистой и вычурной, точно оба они соревновались в красноречии перед приходским священником, стремясь произвести на него неизгладимое впечатление. Однако причиной тому было не скрытое позерство, а скорее смущение застигнутых врасплох влюбленных, которые всеми силами пытались сохранить самообладание. При этом преподобный тоже был немало обескуражен, обнаружив обнимающуюся парочку у дверей собственной церкви, и весь его вид говорил лишь о замешательстве.

— Мы с вами отправимся в Уайтхейвен получить специальное разрешение, — сказал Николсон. — Я бы поехал один, но если вы отправитесь со мной… вам с вашими связями и влиянием удастся поторопить события.

— Мы поедем завтра, — согласился Хоуп. — Позвольте предложить вам завтрак в гостинице «Рыбка» и хорошую лошадь до Уайтхейвена.

Преподобный Николсон мог бы отговориться, оправдавшись длинным списком неотложных дел, кои ждали своего разрешения в тот день. Однако он посчитал высшим грехом столь грубо разрушать воодушевление, какое нахлынуло на Хоупа. Николсон согласился, и вторую половину дня ему пришлось хлопотать с удвоенным усердием, дабы успеть уладить все дела до отъезда. Его так и подмывало поделиться своей тайной с кем-нибудь, однако ж он со стойкостью истинного служителя веры не поддался этому искушению, посчитав этот соблазн не иначе как испытанием Божьим — испытанием его характера и веры. И даже встретив на дороге мисс Скелтон, которая, объезжая нового пони, пронеслась мимо и забрызгала священника грязью с ног до головы, так и не окликнул ее и не промолвил ни единого словечка. Тайна его была сродни некой власти, которую бы он мог использовать во благо себе. Он довольно долго размышлял об этом, и на сон грядущий принявшись молиться, заодно обратился к Господу с просьбой, чтобы предстоящая женитьба между двумя такими энергичными и незаурядными людьми принесла лишь счастье и радость и еще больше прославила имя Господне.

Этим же вечером они объяснили все родителям Мэри — как оказалось, объяснять пришлось несколько раз кряду, с тем чтобы миссис Робинсон окончательно и без малейших сомнений убедилась в их намерениях. Однако внезапное заявление влюбленных столь сильно подействовало на мистера Робинсона, что первые полчаса он и вовсе лишь качал головой и время от времени повторял: «Ох, Мэри», или же «Да кто бы мог поверить!», или «Кто, как не она, достоин этого», а чаще всего: «Нам следует поднять флаг, ведь верно? Следует поднять флаг. И выпить рома».

Когда же миссис Робинсон окончательно и бесповоротно смирилась с новостью, она расплакалась, и ее безутешные рыдания, звучавшие в этом доме крайне редко, весь вечер оглашали гостиницу, и ничто, даже настойчивый кошачий крик «нет» не мог остановить их.

— Ни о чем таком мы в нашей семье и слыхом не слыхивали. — Ей в голову пришла эта мысль, и она ухватилась за нее; время от времени она бросала почти умоляющие взгляды на своего будущего зятя и говорила: — Мы уважаемые люди, понимаете, сэр.

После прерванного упоения этих коротких и страстных, но так ничем и не закончившихся объятий Хоуп лишь желал поскорее увидеть Мэри один на один, нагую, в постели.

Однако все внимание и забота Мэри была направлена лишь на родителей, которые, казалось, за один лишь недолгий вечер заметно состарились и впали в тот унылый ступор, какой присущ людям мрачным и склонным к депрессиям.