Однако все внимание и забота Мэри была направлена лишь на родителей, которые, казалось, за один лишь недолгий вечер заметно состарились и впали в тот унылый ступор, какой присущ людям мрачным и склонным к депрессиям. Их приходилось то и дело тормошить и понукать. И хотя Хоуп искренне восхищался той любовью, какую Мэри проявляла к своим родителям, его мучила нестерпимая ревность. Сама мысль, что все ее внимание поглощено не им одним, но кем-то другим, не давала ему покоя. Выразив желание пройтись по улице и подышать свежим воздухом, он покинул гостиную.

Едва выйдя из дома и вдохнув свежего вечернего воздуха, Хоуп осознал, сколь необходимо ему было развеяться. Он тщательно раскурил трубку и неторопливо направился прямиком к лесу. Дождь уже закончился, но воздух по-прежнему был пронизан сыростью, почти осязаемая пелена водяной взвеси висела над землей, и ее хотелось разогнать руками.

Он вернется через несколько минут и предложит родителям сто фунтов, взятых из банка Тивертона, чтобы выкупить все их закладные и продать землю с гостиницей. Это могло бы послужить вполне приемлемой страховкой. По его представлению, Джозеф Робинсон был настоящей хитрой лисой. Несмотря на разыгранное перед домочадцами потрясение, от внимания этого старого пройдохи нисколько не укрылось желание Хоупа заключить «тихий сельский брак» без «излишнего роскошества, которое при иных обстоятельствах избежать было бы весьма затруднительно». Банковский чек на сто фунтов из банка Тивертона мог бы послужить вполне весомым аргументом.

Хоуп категорически отказывался рассматривать иные возможности.

Он поддерживал в себе — без особого труда — высший накал невероятного чувственного сладострастия, страстное сексуальное влечение, доходящее до исступления, и бесконечную нежность, которую оставили в нем недолгие объятия Мэри. Так удар молнии оставляет неизгладимый след на камне.

Но из своего богатого жизненного опыта он уже знал наверное, что все чувственные удовольствия, какими бы сильными они ни были, весьма быстро изглаживались из памяти, оставляя лишь пустоту и далекие, иллюзорные воспоминания. И всегда эти чувства носили столь разный характер, что и сравнивать-то их не представлялось возможным. Размышляя именно об этом, Хоуп уходил все дальше, пока не добрался до Бертнесского леса, и ноги сами машинально несли его по знакомой тропинке, идя по которой он постепенно погружался в состояние умиротворения. Поистине Мэри станет самой совершенной женщиной, которую ему когда-либо доводилось любить. Помимо красоты ее лица и ее грации, пленивших его, он угадывал под одеждой прелести и достоинства ее тела, — и это пленяло его еще сильнее. Она была невинна. И он знал, что это обстоятельство потребует от него немало терпения и деликатности. Но Хоуп был к этому готов. Теперь он знал в точности, что она жаждала любви, жаждала ее страстно и сильно, всей душою, и долго таила от него свои истинные чувства. Ему представилось, будто он — иссохшее и благодарное ложе реки, что принимает в свои объятия стремительный и чистый поток вод, исторгнутых из озера. Он рисовал в своем воображении, как волны плещутся в его берегах, питают собою луга и несутся нескончаемым потоком к океану, безбрежному и бесконечному, как миг самой сладострастной вспышки, что ослепляет своей яркостью и дарует наслаждение. И этот короткий миг страсти представился Хоупу вдруг самой вечностью, когда мир вокруг перестает существовать вовсе или же становится тождественным твоей собственной личности. И только в этот миг можно ощутить прикосновение к бессмертию, и крик, что с яростной силой рвется из груди, уносится в бесконечность, множась эхом, и становится кульминацией, апогеем любви, глубину и мощь которой ты не в состоянии постичь.

Он попытался сравнить ее с другими женщинами, которых у него было великое множество, но не смог. Он вызывал в своем воображении прекрасное ложе любви, торопливые, полные страсти объятия, опасные, тайные удовольствия — но едва он, казалось, достигал цели, они упархивали прочь, точно светлячки от протянутой руки.