|
Он и в самом деле обладал множеством женщин. Они были самыми разными: изысканно одетые в гостиных днем; раздетые в собственных домах по ночам, когда мужья беззаботно храпели в соседних комнатах. Случалось ему заводить романы с женщинами, что жили за высокими зелеными изгородями, в аллеях, в многоквартирных домах, случалось заниматься любовью на людях, когда пышные юбки его избранницы стыдливо прикрывали колени. Иногда это происходило верхом на лошади, в каретах, в тюрьмах, на полях сражений, в госпиталях. Он видел женщин, которые пугали его, причиняли ему боль или насмехались над ним. Ему доводилось сталкиваться с женщинами, которые платили ему, или с теми, кому он платил сам, — и тех и других он ненавидел и никогда не искал их общества, а затевал с ними флирт лишь из жалости к ним. Бывали у него женщины уродливые, жирные, тощие, высокие, маленькие, низкого происхождения, богатые, беззубые (пару раз), аристократки, черные, индианки, волосатые, одноногие (в Роттердаме), сумасшедшие и несколько по-настоящему милых, красивых и удивительно чутких женщин. Крайне редко и только в безвыходном положении он занимался любовью с женщинами, преследуя меркантильные цели, а не удовлетворение страсти. И Хоуп гордился этим. И даже в таких случаях он неизменно старался доставить женщинам удовольствие, и они испытывали к нему некую благодарность.
Но все это в прошлом. И что у него осталось? Он продолжал размышлять, попыхивая трубкой, и вдруг обнаружил, что даже его необузданное воображение не способно нарисовать ничего, кроме отдельных фрагментов. Очертание белого бедра, прелесть совершенной груди с розовыми сосками, юбку, нижнюю сорочку, чулки, волосы, рот — все мелькало перед его мысленным взором, словно в калейдоскопе. Он же жаждал увидеть всю девушку целиком, услышать ее имя, осознать ее место в своей жизни. Когда он вернулся, то обнаружил, что замешкался куда сильнее, чем думал. Миссис Робинсон и Мэри уже легли спать. Мистер Робинсон развел огонь в камине и открыл бутылочку портера, которую припрятал до такого вот выдающегося случая и которую намеревался выпить до дна. Хоуп же мечтал оказаться в постели — в постели Мэри, или в своей постели с Мэри, или с Мэри где-нибудь еще, но только не в гостиной «Рыбки» с печальным хозяином, оплакивающим собственную дочь так, словно он потерял ее в море. — Она всегда была такой умелой, с самого раннего детства, помогала мне по дому, к ней даже птички с деревьев слетались, да и матери служила утешением… Но уединиться ему не дали. В теперешней ситуации ему надлежало вести себя крайне осмотрительно и как можно более учтиво, особенно сегодня ночью, демонстрируя благородство своего характера и положения. Это была разумная жертва. Хоуп никогда в жизни не откладывал на неопределенный срок доступные удовольствия, и уж тем более не видел в этом никакой заслуги. А сейчас, после того как они, по выражению Робинсона, «взяли курс» на портер и — держите меня, ребята! — прикончили вторую бутылку, он утешался тем, что их первая ночь с Мэри будет нелегкой для нее, и, таким образом, чем трезвей он будет и чем лучше продумает линию своего поведения с ней, тем удачней и длинней будет их совместный опыт в постели. А затем сквозь пьяный дурман прорвалась еще одна счастливая мысль: она наверняка захочет убедиться в искренности его чувств, дабы обрести уверенность в нем, и для того ей понадобится последнее, самое веское и весомое доказательство. И таким доказательством станет разрешение на брак. Наутро с отчетливым ощущением, что голова его превратилась в тыкву, он в сопровождении заговорщицки улыбающегося преподобного Николсона направился в Уайтхейвен. Мэри наблюдала за их отъездом и, что было совершенно ей несвойственно, пустилась бежать через поле, чтобы взглянуть, как они скачут по направлению к портовому городу. Поездка должна была занять у них не меньше двух дней. |
