– А о себе? – тут же зацепилась Элис. – Если ты убиваешь его гиолли,  – она похвалила себя за то, что вспомнила это слово, – он же должен… ну, я не знаю, как у вас принято. Мстить, что ли?

Бео склонила голову, улыбаясь так удивленно и доброжелательно, как, наверное, улыбаются нянечки в школах для детей‑инвалидов:

– Крылатый должен мне мстить? Он способен уничтожить меня, но, тайарна, сколько живых созданий останутся тогда без света и тепла?! Владыке Темных Путей пристала бы такая месть: погасить все солнца и забрать себе все уходящие жизни, но не Крылатому, нет! Он… другой. Даже когда Сияющая‑в‑Небесах вливает в мой свет частицу своего, когда мои лучи выпивают у Эйтлиайна все силы и могут отнять саму жизнь, даже тогда он просто уходит. Он не такой, как все фейри, ты знаешь, его душу отдали когда‑то Белому богу, и, наверное, потому принц так могуществен и так милосерден, и… нет, – Бео рассмеялась, покачивая головой. – Но, знаешь, госпожа, если для тебя это важно, то принц бывает ужасен, когда вершит суд над воинами и племенами Полудня. Он считает, что им не место в Тварном мире, и жестоко карает тех, кто нарушает его волю. Великолепные казни, пытки, утонченная жестокость – Крылатый знает в этом толк. Только я не понимаю, зачем тебе надо, чтобы он был таким? Скажи, это тело – единственное у тебя?

– У вас тут интересные представления о милосердии, – Элис из вежливости выдавила в ответ на улыбку Бео кривоватую ухмылочку. – Какое тело? Мое? Да, конечно единственное.

– Значит, ты можешь говорить только словами и мыслями, а видишь лишь то, на что смотрят глаза?

– Тонкое наблюдение. Да, все так. А почему ты спросила?

– Не только Крылатый хочет знать, кто ты и откуда. Если ты тяготеешь к жестокости…

– Да, нет, – Элис отмахнулась, – разве у вас тут жестокость? Вы бы на людей посмотрели. Просто хотелось знать, как Тьма уживается со Светом.

– С солнцем, госпожа, с солнцем. Со Светом Тьма не уживется никогда. Я же говорила тебе, свет Сияющей лишает Крылатого сил и может даже убить. Всюду, где есть рассветы и закаты, ему нужно быть осторожным, потому что в эти часы мои лучи смертельны не только для его подданных. И поэтому мы не можем быть вместе, – Бео простодушно развела руками, – только очень недолго.

“Я знала, – напомнила себе Элис, – знала с самого начала, как только “оно” стало “ею”. Ладно, зато с Сияющей у них точно ничего не было”.

Курт третий день почти безвылазно проводил в саду, за столом, читая и конспектируя записи Лихтенштейна. Конспектируя, разумеется, в памяти: чем меньше бумажек, тем спокойнее.

Элис третий день жила в Берлине. Думать о ней хотелось все время, и велик был соблазн поселиться в гостинице рядом с телефоном, чтобы каждые десять минут звонить и справляться, как дела у госпожи Ластхоп. Курт гнал от себя экстремистские идеи. Единственное, что он позволил себе, это позвонить Вильгельму. Тот, хоть и семейный человек, а к заезжей гостье проявил интерес настолько неприкрытый, что обратиться за помощью к нему было равносильно оказанию услуги.

Капитан фон Нарбэ просьбу воспринял с некоторым удивлением, однако встретиться с Элис согласился без колебаний.