Когда‑нибудь можно будет рассказать отцу, хотя бы попытаться, попробовать объяснить, что дьявол не враг и не изменник. Он не добрый, но и не злой, он просто бог, не меньше и не больше, чем фийн диу. Наэйр искал Творца и нашел его. В этом поиске, вечном поиске того, кто создал все сущее, в вечном поиске смысла сущего пребывают все создания, имеющие разум и душу. Возможно, в этом и заключается смысл – в том, чтобы беспрестанно, страстно и мучительно искать, переживая взлеты и сокрушительные падения, и снова, снова пытаясь подняться к недосягаемым вершинам. Наверное, это подлинное счастье, густо замешанное на едкой неудовлетворенности. И все же, не сравнить счастье вечных исканий с испепеляющим ликованием, когда Творец сам подносит тебе вечность в раскрытых ладонях.

Отец поймет. Когда‑нибудь. Обязательно поймет.

Теперь у Наэйра были подданные, хотя наставники по‑прежнему позволяли себе проявлять недовольство, если он бывал недостаточно прилежен в занятиях. Теперь ему предстояло учиться вечно, потому что есть знания, которые даже фейри не получают просто так. И у него был новый друг, лучший из друзей, наивный и мудрый Единорог. Принц называл его Гиал.

Эйтлиайн шагнул прямо в замок, в библиотеку, и там столкнулся с Гиалом. Единорог изволил гневаться, настолько, насколько способно на гнев воплощение мудрости и любви: он уже несколько минут ожидал возвращения хозяина. Однако, увидев принца, сменил гнев на милость.

– Крылатый! – он подался вперед. – Ты влюблен?! И ты счастлив!

– Все всё знают, – проворчал Сын Дракона, – уже и влюбиться нельзя. Где ты был, Гиал? Ты намеревался вернуться той же ночью.

– Заблудился во времени, как ты и предсказывал. Но уйти в будущее мне все же удалось, правда, ненадолго, и я не могу сказать, сколько нам осталось до конца. Полагаюсь на тебя, Крылатый, ты умеешь считать время.

– Рассказывай, – нетерпеливо бросил принц, – рассказывай все.

В Тварном мире даже фейри предпочитают язык слов и мыслей, но Гиал “заговорил” образами. Еще один знак доверия, Сын Дракона принял его с благодарностью. Итак, река времени… значит, войти в нее получилось не сразу.

Многослойный разговор, и первый пласт, самый глубокий, насыщенный – память Единорога, навстречу которой открыт разум Змея; пласт второй – методичные расчеты, сведение множества уровней бытия для начала хотя бы в таблицу, поиск системы, совпадений и точек соприкосновения; пласт третий – разумеется, беседа на поверхности, слова – изменившиеся мысли.

А образы становятся числами, числа – формулами, формулы – ответами. Нелегкая работа, но скорее трудоемкая, чем напряженная. Даже на этой Земле, в этом времени уже созданы машины, способные делать то же самое, но им пока не хватает данных, а вообще‑то, никто не мешает пользоваться достижениями иных времен и цивилизаций… и принц, сбивая друга с темы, подбросил ему картинку‑ощущение: Змей и Единорог – с нейродатчиками на висках перед голографическим монитором, по которому бегут, сменяя друг друга бесконечные цепочки чисел.

Гиал с постным лицом подправил картинку, придав им обоим истинные облики. Принц сжал губы и не стал смеяться: змей в соскальзывающих на хвост нейродатчиках выглядел грустно.

Гиал вошел в реку в тот самый момент, когда Элис дала согласие на танец. Разумеется, в действительности – в той действительности, которая больше, чем Тварный мир, – говорить о “том самом” моменте не приходится, как вообще не приходится говорить о совпадениях во времени, но ясновидец, да еще живущий на грани миров, может позволить себе еще и не такие построения.