— Это и я заметила, а её добродетель тоже придумали?

— Эта самая добродетель их-то и спровоцировала!

— Значит, здесь источник заговора? Ты уж, будь добр, определись, кто тут на Климчака наезжает: его собственная сестрица с подружкой или доблестная полиция Плоцка? Ведь как мы до сих пор наблюдали, свидетели упорно пытаются подставить Стасю, из чего неким странным образом должно следовать жуткое преступление нашего злоумышленника. Полная галиматья, сам чёрт тут ногу сломит.

— Обвинение не чувствует в себе достаточно сил, чтобы вникать в психологию юных дам второразрядной метрополии…

— Обвинение компрометирует себя такими идиотскими вопросами, которые бьют даже вопросы судьи, а, казалось бы, судья здесь вне конкуренции!

Почему эта старая развалина до сих пор не на пенсии, кто ему подсуропил это дело?!

Кайтусь зыркнул на пани Ванду и занялся чрезвычайно трудным делом — попытался прикурить сигарету, которая сопротивлялась со страшной силой. Адвокат Островский вздохнул, хмыкнул и снова фыркнул, не сказав при этом ни слова. Патриции опять почудилась какая-то искорка, и она уставилась на пани Ванду. Журналистка считала её человеком честным и порядочным, несомненно, осторожным, но не трусливым, которому случается иногда и правду сказать.

— Я, — призналась пани Ванда, веселясь всё больше. — Я получила сверху общую указивку отыскать в нашем воеводстве глупейшего судью, ибо менее глупого не удалось бы подписать на обвинительный приговор. А этому всё едино, и так давно уже пора на пенсию. Из жалости его ещё в Плоньске держим по-свойски, вот и пригодился.

— Кошмар, — заявила Патриция с отвращением. — И я об этом даже написать не могу, ведь никто не поверит. Что-то мне подсказывает, что не один горотдел Плоцка на Лёлика окрысился. Не вырос ли на него зуб ещё у более высокой инстанции?

Ответа она не получила. Пани Ванда разглядывала её с большим интересом, а отличное настроение Кайтуся скисло, словно молоко перед грозой. Патриция хранила молчание не более двадцати секунд, но в глазах её мелькнуло нечто, что с успехом могло заменить длинную речь. Через двадцать секунд опасное «нечто» исчезло, всё вернулось в норму, и Патриция продолжила весьма саркастически:

— Если героине предстоит торжественный выход в финале, то сначала должна выступить Зажицкая — пружина всего спектакля. Это хоть предусмотрено? Или у вас свидетели появляются, как бог на душу положит?

— Не трудно догадаться, что героиня возглавляет кампанию защиты… — начал было Кайтусь, но правом голоса пользовался недолго.

— Что ты мне тут, цветик, рассказываешь? Главная обвинительница — и свидетелем защиты? Господин адвокат, что всё это значит? Сей дьявольский план ваших рук дело?

— Зажицкая, — смущённо вякнул Островский.

— Жертва, обвинительница, потерпевшая окажется в когтях господина адвоката, — поспешил вмешаться Кайтусь, вложив в свои слова максимум эмоций, на которые был способен. — И тогда мы увидим, что произойдёт, может, она, сама того не сознавая, подтвердит выдвинутые против неё обвинения и выдаст свои чувства к насильнику?

В этот момент Патриция готова была дать голову на отсечение, что Кайтусь опять установил персональный контакт с жертвой и на этот раз успел проинструктировать её должным образом. Раз судья оказался безнадёжен и реформированию не поддавался, надеяться оставалось исключительно на пострадавшую. В конце концов, этот обвинительный приговор, чёрт знает кому так понадобившийся, должен был иметь хоть какие-то юридические основания.