— Есть — боже сохрани, а пиво — с удовольствием. Как это чему? Не жиру же, понятное дело, а плаванию. Как ты здорово тогда плавал, до сих пор не могу забыть, один мах — и сразу две волны. Песня! Я тоже так хотела, да мечтать не вредно.

— Сплошные кости хорошо плавать не могут.

— Сразу видно воспитанного человека…

— Зато твоих костей больше не видно.

Подошла официантка, обеспечила пивом и солёными орешками. Патриции показалось, будто и не было тех семнадцати лет. Сидят и болтают, словно расстались всего дня два назад, а ведь должны быть совершенно чужими друг другу людьми, а ей и вовсе следует надуться и перестать с ним разговаривать. Хотя, погоди-ка, разве она уже давным-давно со всем возможным презрением его не простила?

— Сопляк я безмозглый, — недовольно оценил Зигмунд своё поведение. — Я же практически сразу принялся локти себе кусать, поскольку факт остаётся фактом: дал тебе от ворот поворот. Но меня можно было понять, ты себя вспомни: назойливый мешок костей, от которого никак не отвяжешься.

— Очень мило.

— Но тебе это пошло только на пользу. Тем более обидно.

Патриция отлично знала, как она сейчас выглядит, и почувствовала себя отомщённой.

— А ты? Когда сбросил вес?

— В вузе. И сразу стал хуже плавать. А ты когда поправилась?

— Как окончила школу. Чем сейчас занимаешься? Помнится, ты собирался в медицинский?

— И поступил. Специализировался по психиатрии, а параллельно занимался ещё несколькими дисциплинами, родственными и не очень. А потому знаю, о чём ты сейчас спросишь.

— Спрошу, можешь не сомневаться. Считай, что уже спросила.

Зигмунд вздохнул, но огорчённым не выглядел, наоборот, казался весьма довольным.

— Что я здесь делаю, да? Развлекаюсь. Кандидатскую по неврологии я уже защитил, и это позволяет мне притворяться, будто отлично разбираюсь в человеческих мозгах. А в здешнем зале суда я убедился, что понятия не имею, какие тайны кроются в мозгу и какие его глубины мне пока недоступны. А ты?

Патриция игнорировала его вопрос, пережидая, пока официантка подаст новое пиво.

— Недоступными и останутся, — заверила она собеседника.

— Это почему?

— Потому, что людская глупость не имеет границ, и никому не добраться ни до её вершин, ни до дна. Максимум, что можешь сделать, это оценить уровень дебилизации.

— Тоже достижение. А ты? Знаю, что ты — журналистка..

— Я здесь ради собственного удовольствия. Откуда ты знаешь?

— Все знают. Земля слухами полнится. Говорят, ты — свой человек в суде и прокуратуре, опять же в близких отношениях с обвинителем, а что ещё хуже, можешь в любой газете писать что хочешь. Что до отношений с прокурором, сам свидетель, и должен признаться, я от этого не в восторге.

Остатки лояльности по отношению к Кайтусю дали себя знать, но Патриция не спешила менять тему.

— Почему?

— Потому что обвинение располагает слишком обширным кругом знакомых, причём не слишком-то в этих знакомствах разборчиво. Один секретный инструктаж ты сама видела, а другой подозрительной особой он занялся сегодня вечером. Вот я и надеялся застать тебя одну, чтобы поболтать.

— Какой особой? — не сдержалась Патриция, прежде чем успела прикусить язык.

— Очень мне тебя напомнила. Прежнюю. Точно такой же мешок с костями повис на шее представителя обвинения у самого входа в прокуратуру. Редкое зрелище, но я предпочёл воспользоваться случаем и встретиться с тобой.

Патриция чуть не лопнула от злости, но сумела скрыть свои эмоции.